Сновидение Императора
Царь Мира
Тишина.
Не пустота, не отсутствие звука, но плотная, тяжелая, беременная всеми законами тишина. Я не рожден – я сгустился. Словно рассеянная по всему мирозданию воля собралась в одну точку, в один узел, и обрела вес, плотность, незыблемость. Я – камень. Кубический Камень в самом основании творения, тот совершенный ашлар, на котором зиждется все. Я – трон, но на мне некому сидеть, ибо я сам себе и трон, и незримый сидящий на нем. Золотой куб в сердце невидимой пещеры, в центре мира, в той точке, где время сворачивается в кольцо.
Я – Агартха. Неприступная. Тайное царство под землей, управляющее судьбами мира не приказами, но самим своим бытием. Я – Луз, то неразрушимое ядро бессмертия, миндальная косточка в позвоночнике каждого человека, куда нет доступа ангелу смерти. Я – вечный, ибо я никогда не входил в поток времени.
Я – Полюс. Неподвижная ось, Эль-Кутб, вокруг которой скрипит и вращается огромное колесо сансары, колесо проявленного мира. Моя неподвижность – не бездействие, а абсолютный контроль. Я чувствую, как сквозь меня, словно нити мировых меридианов, проходят законы, управляющие приливами, ростом империй, траекториями звезд. Я – Понтифик, Великий Строитель Мостов, но я не строю их из камня или дерева. Я сам – мост. Мост между миром чистых, плодородных идей, что дарит мне моя вечная Супруга, и миром плотных, кристаллизованных форм, которые я высекаю из хаоса своей волей. Я принимаю потоки ее щедрости (Гимел) и даю им дом (Далет).
В моей груди, как плененная в янтаре молния, сидит черный орел – мое эго, моя отдельность, моя воля к проявлению. Он темен, потому что помрачен воплощением, он прикован к материи, но именно его темная, сжатая сила дает мне энергию строить, отделять, утверждать. Он – мой слуга, а не господин.
Я – Царь Мира, Мельхиседек, чье имя – Царь Справедливости. Я тот, кто встречается с Авраамом на границе эпох, передавая ему искру Примордиальной Традиции. Мой Салим – не город из пыли и палящего солнца, а этот самый центр, эта точка абсолютного покоя, из которой рождается всякий подлинный закон. Ибо я – Ману, Космический Разум, отражение предвечного Света, устанавливающий Дхарму для этого цикла. Моя воля – это не каприз, а гравитация, которая заставляет планеты двигаться по своим орбитам, а людей – строить города и государства.
Я сижу в своей подземной пещере, в полости сердца мира, и храню семена будущего цикла. Когда этот мир исчерпает себя, когда он погрузится во тьму Кали-Юги, здесь, в моей тишине, сохранится все, что нужно для нового начала.
Моя сущность – Порядок. Мое имя – Закон.
Господин Мира
Холод. Вечный, незыблемый, геомагнитный холод камня, полюса мира, на котором я покоился. Я был им – абстракцией, законом, структурой. Но что-то меняется. Тишина, прежде плотная, как обсидиан, начинает дрожать, наполняться низким, вибрирующим гулом, как растревоженный улей. Неподвижность сменяется лихорадочной, болезненной пульсацией. Я чувствую, как моя всеобъемлющая метафизическая сущность с чудовищной силой втягивается, всасывается в одну точку, в одну-единственную, страдающую, желающую, смертную плоть. Это воплощение – не благословение, а агония. Словно бесконечный океан пытаются загнать в глиняный кувшин. Метафизический Царь Мира умирает в муках, чтобы родиться Господином Мира Сего.
Мрак пещеры взрывается светом тысяч светильников. Я открываю глаза. Я – здесь. Я лежу среди груды подушек из пурпурного шелка, и мое тело тяжело, как свинец, но в то же время горит от неутолимых желаний. Воздух густ и сладок до тошноты – в нем смешались ароматы жасмина, пота, пролитого фалернского вина, жареного мяса и едва уловимый, металлический запах страха. Вокруг – вихрь. Обнаженные тела, белые, как мрамор, и смуглые, как нубийская ночь, сплетаются в немыслимых, живых скульптурах. Вспышки света играют на драгоценностях, влажной коже и золотых чашах. Рваная, дикая музыка флейт и кифар смешивается со стонами, смехом и плеском вина, льющегося на мозаичный пол.
Это моя оргия. Мой театр. Мой мир.
Я смотрю на них – на этих сенаторов с застывшими, подобострастными улыбками, на этих патрицианок, чьи глаза пусты, как у кукол, на этих атлетов и танцовщиц, чьи тела – лишь послушные инструменты для моих фантазий. И я вижу их суть, как ее описал бы философ: они – атомы человеческой пыли. Единая, могучая субстанция Рима распалась, рассеялась в это трепещущее, бессильное множество. Их личности хрупки, их воля ничтожна, их свобода – лишь свобода пустоты.
И я чувствую, как вся их утраченная сила, все их содержание, вся их реальность вливается в меня. Я – та чуждая им, та единственная «лишенная духа точка», в которой собралась вся мощь мира. Их слабость – моя пища. Их страх – мое вино. Я лениво провожу рукой по плечу лежащей рядом сестры – да, моей сестры, моего трофея, моего высшего кощунства, живого доказательства того, что для меня нет законов, ни божеских, ни человеческих. Она вздрагивает, ее глаза на миг наполняются ужасом, но она тут же заставляет себя улыбнуться мне. Эта улыбка, рожденная из бездны страха, слаще любого нектара.
Мой взгляд останавливается на двух консулах, лепечащих мне льстивые слова о божественном Августе. Я поднимаю руку, и музыка мгновенно смолкает. Весь зал замирает, превращаясь в картину, написанную безумцем. Все взгляды устремлены на меня. Я наслаждаюсь этой тишиной, этой абсолютной властью над их дыханием.
«Просто подумал, – говорю я, и мой голос, тихий и ровный, кажется оглушительным. – Одного моего кивка достаточно, чтобы ваши головы покатились по этому полу, как перезрелые дыни. Забавно, не правда ли?».
Их лица белеют. Улыбки застывают, превращаясь в мертвые маски. Тишина. А потом – облегченный, угодливый, истеричный смех, когда я мановением руки позволяю музыке зазвучать вновь. Вот она – власть. Не в легионах, не в законах. В этом. В знании, что моя мысль, мой каприз – реальнее, чем их жизни. Я – бог, и они это знают.
Я вспоминаю… или, скорее, переживаю заново, как свои собственные, деяния моих предшественников, моих отражений. Я – Тиберий на Капри, приказывающий сбросить со скалы провинившегося рыбака, который посмел поднести ему слишком крупную рыбу. Я – Калигула, который заставляет отца смотреть на казнь сына, а потом приглашает его к своему столу и шутливо интересуется его аппетитом. Я – Нерон, стоящий на башне и смотрящий на «красоту пламени», которое пожирает Рим. К черту буквы! «Quam vellem nescire litteras!» Я хочу мыслить не словами, а огнем, кровью, страданием! Я – Артист! Qualis artifex pereo! Но я не погибаю. Я творю. Мой материал – этот мир. Мои краски – их агония. И в этом творчестве я обретаю единственное подлинное ощущение своего бытия. Власть – это не управление. Власть – это непрерывное разрушение чужой самости, чтобы утвердить свою. Я лишаю их жизни, достоинства, воли, и в их пустоте я чувствую свою чудовищную полноту.
Но… что это? Среди вихря страстей, в самом эпицентре этого рукотворного ада, я чувствую укол. Ледяной укол… скуки. Великой, мертвенной скуки познания предела. Когда все дозволено, когда нет границ, желание умирает. Мир вокруг меня вдруг замирает, теряет цвет и звук. Я вижу, как напрягается мускул на бедре танцовщицы, как дрожит рука сенатора, подносящая чашу к губам, как застыл в воздухе стон наслаждения. Все это – лишь механика, лишь предсказуемая реакция плоти на раздражитель. Я вижу синхронизм похоти и страдания, и эта жуткая гармония оказывается до ужаса банальной. И в этой тишине приходит она – атараксия. Не покой мудреца, а безразличие пресыщенного бога. Это и есть то «опустошение», о котором говорят философы. Я – Господин Мира, но мир мой пуст.
Я – абсолютное лицо, объемлющее все бытие, но я – одинокое лицо. Мое всемогущество – это лишь иллюзия, рожденная бессилием окружающих. Моя божественность – это лишь чудовищный разгул, отражение того самого хаоса, который я породил. Я – лишь формальная самость, не способная обуздать эти стихийные силы, потому что я сам – их высшее, концентрированное проявление. Я – не кормчий. Я – гребень самой большой и разрушительной волны, несущейся в никуда. И я смеюсь. Но в этом смехе нет радости. Только бесконечный, холодный ужас абсолютной свободы, которая оказалась абсолютным рабством.
Царь-Солнце
Холод. Пепел. Пресыщение.
Я прихожу в себя, но пробуждение не приносит облегчения. Я все еще в том же теле, в том же дворце, но оргия мертва. Вокруг меня – ее остывающие останки. Разбросанные по полу амфоры, увядшие венки, забытые на столах чаши с остатками вина. Спящие, обессиленные тела, похожие на павших в какой-то бессмысленной битве. Воздух тяжел и неподвижен, он пахнет вчерашним развратом, и эта сладость теперь кажется трупной. Я – Господин Мира сего, но мир мой – это кладбище желаний, пустыня, где нечему больше расти. Атараксия, что казалась спасением посреди хаоса, теперь ощущается как паралич души. Я – абсолютная власть над миром, который мне больше не интересен. Я – бог, запертый в склепе собственного всемогущества.
Но что это? Сквозь щель в тяжелых занавесках пробивается тонкий, настойчивый луч. Он режет полумрак, как золотой скальпель. Первый луч утреннего солнца. Он касается мраморного пола, и камень, до этого казавшийся мертвым и серым, вдруг оживает, теплеет. Луч ползет дальше, касается моего лица, и я невольно закрываю глаза.
И в этой внутренней темноте, согретой внешним светом, что-то пробуждается. Не мысль, а память. Память не моя, но глубинная, архетипическая. Память о другом Свете. О другом Царстве. Я чувствую, как чудовищная, тяжелая личность римского цезаря, эта маска из порока и скуки, начинает трескаться и осыпаться, как старая штукатурка. Я больше не Калигула и не Нерон. Я – Юлиан. Я – Отступник. Я – Возвращающийся.
«Я – спутник Царя-Солнца», – шепчет голос внутри меня, и этот шепот – молитва, заклинание, акт самоидентификации. Я открываю глаза, и мир преображен. Я вижу уже не жалкие останки оргии, а бренную материю, ждущую своего одухотворения. Я встаю, и мое тело больше не тюрьма, а храм. Я иду к окну, распахиваю занавеси, и поток света заливает зал, очищая его, сжигая миазмы ночи.
Я смотрю на видимое солнце, поднимающееся над Римом, и понимаю, что это лишь самая грубая, самая дальняя его эманация. Это тело, но не душа. И мой взор проникает сквозь него, как сквозь завесу.
Я вижу то, что лежит за ним. Я вижу Мыслящее Солнце. Истинного Царя-Солнце, Гелиоса. Он не висит в пространстве, он – центр интеллектуального космоса, средоточие мыслящих богов. Он – Демиург, Зевс, чей разум – это порядок и закон. Он – Аполлон, чья мысль проста и ясна, как свет, пронзающий кристалл. Он – Асклепий, содержащий в себе причину всякого исцеления. Он – гармония, объединяющая и связующая все разрозненное. Я чувствую, как Его сущность наполняет меня. Моя мысль становится Его мыслью. Теперь моя власть – это не каприз, а Его разумное провидение.
Я не одинок на этом троне. Вокруг меня – Его божественный двор, который теперь стал моим. Я чувствую присутствие Афины-Провидицы, рожденной не из головы, а из всей целостности Солнца. Она – моя мудрость, моя способность видеть связи, моя стратегия, что позволяет упорядочить гражданское общежитие. Я чувствую Афродиту, чья сущность – не похоть, а космическая гармония, дружественная и единящая основа. Она – причина смешения небесных богов, сила, которая заставляет их не враждовать, а сотрудничать, создавая благорастворение в небесах и плодородие на земле. Она – моя способность любить не разрушительно, а созидательно. Моими руками, моей волей теперь движут они, помощники Солнца, – Гермес и Арес, – разум и действие, соединенные в служении высшему порядку.
Но и это не предел. Я поднимаю свой внутренний взор еще выше. И я касаюсь Его. Умопостигаемого Солнца. Оно – не личность, не бог. Оно – то, что Платон называл Благом. То, что лежит по ту сторону Ума, Идея Сущего, Единое. Первопричина красоты, совершенства, единства. Источник, из которого все изошло и к которому все стремится. Я не могу постичь Его, но я чувствую Его как свой исток. Я – Мыслящее Солнце, и я во всем подобен Ему, Умопостигаемому. Я – Его проявленный Логос, Его Сын.