Сновидение Императрицы
Колесница Души и Врата Бытия
Мое тело – колесница, и я чувствую, как ее древнее дерево гудит от напряжения. Мои чувства – кобылицы, дикие и слепые, что еще миг назад неслись во влажном сумраке, упиваясь безмолвием отражений. То были чертоги Ночи, царство Великой Жрицы, где все потенциально и ничего не явлено, где серебряный свет Луны лишь намекает, но никогда не показывает. Я покидаю эту тихую, пассивную воду, и сам воздух вокруг меня меняется: он становится сухим, звонким, наэлектризованным. Это отрыв.
Ибо сегодня моими чувствами правит не мой смятенный дух, но Дух, что движется сквозь меня. Он натянул поводья, и кобылицы, эти силы моей души, подчинились не грубой силе, а новому, внутреннему закону. Они встали на воспеваемый в сказаниях путь – не дорогу из праха и камня, но сияющую артерию, по которой вечное знание течет в преходящий ум. Это путь, на котором слепой становится видящим, а смертный – «понимающим мужем».
Я чувствую, как гудит ось в ступицах. Ее песнь – не скрип от трения, а чистая, пронзительная вибрация, которая пронизывает меня до костей. Она настраивает меня, как музыкальный инструмент, вытряхивая из моего существа всю двойственность, всю лунную тоску. Вокруг колесницы, словно живые факелы, летят девы-Гелиады, дочери Солнца. Их свет не греет и не слепит, он – кристаллизует. Он превращает туманные образы в четкие концепции. Их прикосновения к поводьям – не приказы, а направления; их взгляды – не укор, а ясность. Они – эманации того самого активного Разума, что ведут меня прочь из мира интуитивных догадок в мир точных форм. Они отбрасывают свои покрывала, и мрак рассеивается, уступая место чистому, структурирующему Свету.
И вот я вижу Их. Врата.
Они не стоят на земле и не висят в небе. Они и есть граница, вросшая в саму ткань бытия, разделяющая то, что можно лишь почувствовать, и то, что можно помыслить. Исполинская притолока над ними – незыблемый закон единства; каменный порог под ними – твердый закон проявления. Они заперты, и у врат стоит Она – Дике, Справедливость, само Возмездие. Ее фигура высечена из вечности, ее лицо неподвижно, как математическая аксиома. Она не видит, она – измеряет. Она – страж, что взвешивает каждую мысль, прежде чем пустить ее в мир Бытия.
В ее руке я вижу двойные ключи – не из золота или серебра, а выкованные из чистой логики. Это ключи от «да» и «нет». Один ключ – Анализ, что разделяет все на части, чтобы понять их природу. Другой – Синтез, что собирает части в единое, осмысленное целое. Этими ключами Она запирает путь для всего случайного, ложного, не-сущего.
Гелиады не пытаются взломать засов. Они не молят и не требуют. Они останавливают колесницу и начинают свой беззвучный разговор с Дике. Это не речь, а резонанс. Они демонстрируют гармонию своего строя, правоту своего пути. И взор Стражницы, до этого бывший лишь мерой, теплеет узнаванием. Она не уступает, она соглашается, признав в их движении неоспоримое доказательство. Нехотя, но подчиняясь высшему закону, который и она обязана блюсти, Дике вставляет ключи и отодвигает медный засов.
Створы расходятся, и это не звук, а космический выдох – мир потенциальности выдыхает из себя мир актуальности. Зияющий проем рождается в тишине. Прямиком через них, по дороге, которая теперь стала гладкой, как отполированный обсидиан, колесница въезжает в новое царство. Воздух здесь плотен и светел, он наполнен овеществленным Разумом.
Это царство Императрицы.
Откровение Непоколебимого Сердца
Я стою перед Ней, и все, что привело меня сюда – колесница, кобылицы, даже память о пути – растворяется, как соль в океане. Прошлое – лишь сон, рассказанный кем-то другим. Будущее – еще не рожденная мысль в Ее уме. Есть только Ее присутствие, подобное гравитации, и Ее голос, ткущий реальность из света и тишины.
«Ты пришел, – говорит Она, и я понимаю, что это не вопрос и не утверждение, а констатация вечного факта. – Теперь ты должен постичь непоколебимое сердце убедительной действительности».
С этими словами Она касается моего лба, и я не просто слышу, я становлюсь этим Сердцем. Оно не бьется во времени, отмеряя секунды, но само является тем вечным, ровным пульсом, который позволяет времени быть.
«Запомни, юноша, и стань тем, что ты запомнишь, – продолжает Она, и Ее слова превращаются в знаки, в ступени, ведущие вглубь храма, которым я сам теперь являюсь. – Есть лишь один путь для мышления: тот, что есть, и тот, которому невозможно не быть. Другой путь – тот, что не есть, и тот, которому дóлжно не быть, – совершенно неизведанная тропа. Не устремляй на этот путь свой ум, ибо он ведет в ничто, а мысль не может жить в пустоте».
И я иду по знакам, которые Она оставила во мне.
Первый знак: Нерожденное и Негибнущее.
Я устремляю свой разум в прошлое, пытаясь найти начало, ту самую первую искру, из которой все возникло. Я лечу сквозь эоны, сквозь рождение и смерть галактик, сквозь Большой Взрыв, который кажется теперь лишь незначительной рябью на воде. Но я не нахожу начала. Я упираюсь в мягкую, но абсолютно непроницаемую стену вечного «Сейчас». Я понимаю: Бытие никогда не начиналось. Какая нужда заставила бы его возникнуть раньше или позже? Оно не имело причины, ибо оно само – Причина всего. Тогда я пытаюсь представить его конец, его гибель. Но куда оно может исчезнуть? В Ничто? Этот путь закрыт, он немыслим. Я вижу, как рождение и гибель, словно два испуганных зверя, скитаются где-то далеко-далеко, изгнанные подлинным убеждением. В этом царстве их нет.
Второй знак: Цельное и Неделимое.
Я протягиваю руку своей мысли, чтобы ухватить часть Бытия, отделить фрагмент, изучить его. Но мысль моя скользит по идеально гладкой, бесшовной поверхности. Здесь нет частей. Здесь нет «больше» или «меньше». Оно все наполнено тем, что есть, до отказа, и потому совершенно слитно. То, что есть, примыкает к тому, что есть, без единого зазора, без трещинки, в которую могла бы просочиться пустота. Это плотное, гомогенное, живое единство. Попытка разделить его – это попытка провести границу внутри пламени.
Третий знак: Неподвижное в пределах великих пут.
Я вижу его, лежащим в самом себе, в покое, который не есть отсутствие движения, но полнота присутствия. Оно сковано, но не цепями рабства, а великими путами собственной природы. Могучая Необходимость, сама Ананке, держит его в этих пределах, и пределы эти – его собственное совершенство. Оно не движется, потому что ему некуда двигаться – все уже здесь, в нем. Оно не меняется, потому что нет ничего иного, чем оно могло бы стать. Оно уже есть все. Оно остается тем же и в том же состоянии, как неподвижная точка, вокруг которой вращается весь иллюзорный танец вселенной.
Четвертый знак: Завершенное и Совершенное.
И вот последний рубеж. Я вижу Бытие целиком, и оно подобно массе хорошо скругленного шара. Но это не шар из материи, вращающийся в пустом космосе. Это шар из смысла, из бытийности, из живой мысли. Я вижу его, и понимаю, что это тот самый шар, увенчивающий скипетр Императрицы, – символ ее власти над идеальным миром. Он завершен, и потому ни в чем не нуждается. Он повсюду равно отстоит от своей незримой средины. И он не холоден. Я чувствую его тепло, его дыхание, его ровную, самодостаточную пульсацию. Это сияющее, непоколебимое Сердце реальности, идеальная форма, из которой рождаются все формы мира проявленного.
«Одно и то же есть для мышления и для бытия, – звучит голос Богини, теперь уже не извне, а из самой глубины моего постижения. – Ты не найдешь мышления без того, что есть, ибо мысль может жить лишь в полноте. Это и есть мой мир. Мир, которому я даю жизнь».
Блуждание Двуглавых
«На этом я заканчиваю мою достоверную речь», – говорит Богиня, и сияние чистого Бытия вокруг Нее начинает медленно уплотняться, сгущаться, словно свет, проходящий через закопченное стекло. Ее голос, бывший до этого абсолютной истиной, теперь обретает нотки снисхождения, почти печали. «Отсюда узнай же мнения смертных, слушая обманчивый порядок моих стихов. Ибо, увидев полноту, ты должен понять и природу пустоты, которую они принимают за реальность».
Ее рука указывает вниз, и под ногами у меня разверзается пространство. Но это не бездна ужаса, а скорее мутный, кишащий водоворот. Я смотрю в него, как в каплю стоячей воды под микроскопом, и вижу их – людей, моих братьев по плоти.
Они блуждают о двух головах. Я вижу это буквально: из одного туловища растут два лица, смотрящие в противоположные стороны. Одна голова, с пустыми глазницами, неотрывно смотрит на «не быть», шепча слова о тлене, конце и исчезновении. Другая, с лихорадочно блестящими глазами, устремлена на «быть», крича о рождении, росте и приобретении. И они считают эту раздвоенность одним и тем же, принимая свое внутреннее противоречие за движение мира. Беспомощность направляет их блуждающую, дерганую мысль. Они носятся по жизни, как сухие листья в осеннем вихре, одновременно глухие и слепые. Глухие к цельной, ровной песне Бытия, которую я только что слышал. Слепые к его немеркнущему свету.
Пораженные, неопределившиеся, они мечутся между возникновением и гибелью, не понимая, что это лишь имена, которые они сами дали двум сторонам одной иллюзии. Они не видят, что рождение – это лишь явление в мире мнений, а смерть – лишь сокрытие. Их мир – это карнавал теней, где они сами себе и актеры, и зрители.
Я вижу, как они совершили свою главную, изначальную ошибку. Заблудившись в самих себе, они решили назвать две формы, чтобы объяснить мир. Они не смогли вынести единства и раскололи его. Одну форму они назвали пламенем эфирного огня – мягким, легким, вечно стремящимся ввысь. Другую – несведущей, упрямой Ночью, плотной, тяжелой, вечно падающей вниз. И из этой вражды, из этого вечного перетягивания каната между Светом и Тьмой, они и соткали себе весь свой космос – обманчивый, но такой правдоподобный в своей динамике.
Они не поняли, что Ночь – это лишь отсутствие Света, а не его вечный враг. Они не поняли, что Тьма не имеет бытия сама по себе. Они попытались дать имя тому, чего нет, и эта ложь стала фундаментом их мироздания.
Направив «невидящий взор и шумливое ухо», они с жадностью изучают этот свой театр. Я вижу их астрономов, следящих за «блуждающими делами круглоокой луны», и вижу, как сама луна смеется над ними, показывая им то одну, то другую свою сторону, вечно светя чужим, отраженным светом. Я вижу их физиков, изучающих «губительные дела ясного солнца», не понимая, что его лучи не творят, а лишь освещают уже существующее. Их мир – это мир становления, мир подлунный. Мир, где все меняет место и изменяет цвет, где дружба сменяется враждой, а любовь – ненавистью. Мир эмоциональных качелей, где за каждым взлетом следует падение.
Я поднимаю взгляд от этой суетливой, трагической картины и снова смотрю на Богиню. Она не отвернулась. Она смотрела на них вместе со мной. В ее взгляде нет ни гнева, ни презрения. Лишь глубокое, материнское понимание и безграничное терпение. Она знает природу своих детей.
И тогда я снова вижу полумесяц у Нее под ногой, рогами обращенный вниз. Теперь я понимаю его смысл во всей полноте. Этот мир блуждающих, двуглавых смертных, этот кишащий водоворот вечной смены – это и есть тот самый полумесяц. Она не отрицает его. Она не уничтожает его. Она признает его существование как мнения, как игры, как необходимого урока для незрелой души. И Она господствует над ним, легко и без усилий попирая его своей стопой, опираясь на непоколебимую вечность того самого шара Бытия, который я видел.
Она – Царица Небес, чей ясный, единый Разум стоит над хаосом становления, как маяк над бушующим морем.
Богиня-Кормилица и Эрос-Творец
Я думал, что познал Ее. Я думал, что суть Ее – в различении, в ясности, в непоколебимой власти Разума над хаосом. Я видел Ее как Царицу совершенного, но статичного шара Бытия. Но Она улыбается, и улыбка эта – не просто благосклонность, а откровение. Она приглашает меня идти дальше, из тронного зала Ее ума в пульсирующую клеть Ее сердца.
Мир «мнений смертных», что кишел у Ее ног, начинает меняться под Ее взглядом. Он перестает быть ошибкой, иллюзией. Он становится материалом, холстом, сырой глиной в руках гончара. Я снова вижу сплетающиеся венцы, кольца огня и ночи, но теперь я задаю вопрос: кто заставляет их не просто существовать, а взаимодействовать? Кто заставляет их не уничтожать друг друга, а вступать в союз, рождать смешанные цвета, творить гармонию из вражды?
И ответ приходит не извне, а рождается во мне, как эхо Ее воли. Среди всего этого, в самом средоточии сил, как кормчий на корабле, стоит Она. Она – не просто наблюдатель.
«Богиня, которая всем правит».
Матерь самой Ананке, той Необходимости, которая держит в путах Бытие, Она теперь направляет эту Необходимость на творение. Это Она управляет «ненавистным рождением и совокуплением», превращая слепой инстинкт в таинство плодородия. Это Она посылает женщину к мужчине и мужчину к женщине, вплетая в их кровь неутолимую жажду единства. Она – тот фундаментальный закон притяжения, та Душа Мира, Anima Mundi, которая заставляет разделенное искать свою половину, тоскуя по изначальной целостности.
И тогда Она открывает мне свою главную, творящую тайну. Она делает первый шаг. Она, бывшая до этого лишь чистым, самодостаточным Бытием, решает излиться вовне. Она совершает первый акт воли.
«Первейшим из всех богов она задумала Эрота».
И я вижу его рождение. Это не младенец, но чистая Сила, первозданный трепет, космическое вожделение. Он – не сын Богини, он – Ее ожившая Воля, Ее деятельная Любовь, Ее простертый вовне скипетр, увенчанный шаром мира. Эрос – это Ее решение не только быть, но и творить. Он – тот самый гений-посредник, сын Пороса (Изобилия) и Пении (Нужды), вечно стремящийся, вечно ищущий, вечно жаждущий. Он – Любовь-философ, что ведет все сущее от нужды к совершенству.
И эта сила, этот Эрос, вырвавшись из Ее лона, наполняет собой все. Я слышу, как трепещут крылья воробьиной стаи, несущей колесницу Афродиты. Я чувствую, как Ее сила заставляет того, кто не бежит, начать бег, а того, кто не любит, вспыхнуть любовью, «хочет, не хочет». Это не просьба, это закон. Я вижу, как под властью этого закона бык, ужаленный страстью, ревет, а козел неотступно следует за своей козой. Я вижу, как цветы распускаются, деревья растут, а реки текут – не по законам физики, но по воле Эрота, который есть воля Императрицы.
И я постигаю, что Любовь – не стремление к прекрасному, как мне казалось. Это, как учила Диотима, жажда родить и произвести на свет в прекрасном. Вот оно – таинство произрождения! Это ключ ко всему. Люди, звери, боги, планеты – все беременны, все жаждут разрешиться от своего бремени в объятиях красоты.
Теперь я по-новому вижу символы на Ее карте.
Ее крылья – это не знак ангельской природы. Это крылья Эрота, вросшие в Ее плечи. Это сила Ее творческого желания, что окрыляет души и поднимает их от земли к небу, от материи к идее.
Ее щит с орлом… Орел – это не просто хищная птица. Это душа, прошедшая через алхимию Любви. Это результат того самого «рождения в прекрасном». Душа, которая, ведомая Эротом, поднялась от любви к одному телу к любви ко всем телам, от тел – к прекрасным душам, от душ – к прекрасным законам, и наконец узрела саму идею Красоты. Это «зафиксированный» в горниле страсти дух, способный теперь парить в небесах и не сгорать.
И, наконец, я вижу лилию, цветущую рядом с Ее троном. Она не была создана усилием. Она просто расцвела, как естественное и неизбежное следствие той вселенской гармонии, которую Богиня устанавливает в мире через Эроса. Лилия – это спонтанный акт чистой красоты, финальный аккорд божественной симфонии. Она – доказательство того, что высшее творчество – это не борьба, а позволение красоте быть.
Я стою перед Ней, и холодная, далекая Богиня Парменида стала теплой, близкой, всеобъемлющей Афродитой. Она – и непоколебимый Разум, хранящий вечные идеи, и плодородная Жизнь, щедро изливающая их в мир через неутомимую силу Любви. Она – Императрица, на чьем троне восседает Эрос, правящий миром.