Сновидение Папессы
Зов из ослиной шкуры
Я сижу на своем кубическом троне, в пространстве, которое находится за пределами времени. Я – неподвижность, я – тишина. Но в этой тишине я слышу все. И вот, сквозь мириады бессмысленных шумов мира – грохот империй, шелест денег, пустые клятвы и бессодержательные молитвы – прорывается одна-единственная, чистая нота.
Это не просьба. Это крик. Тремор в паутине бытия, вибрация отчаяния, настолько подлинная, что она заставляет дрожать завесу моего храма. Я поворачиваю свой внутренний слух. Зов исходит оттуда, из мира плотных форм, с берега моря. Я вижу его. Не человека, но душу человека, запертую в унизительной, упрямой плоти животного. Он – Луций. Он – осёл. И он плачет, его молитва – это нестройный, жалкий рев, который его ослиная глотка калечит и искажает. Но я слышу не звук. Я слышу суть. Я слышу тоску по утраченному человеческому достоинству, тоску по смыслу, тоску по возвращению домой. Этот крик – подлинный. И на подлинность я всегда отвечаю.
Я решаю явиться.
Это не мгновенный переход. Это акт творения. Я, бесформенная, должна соткать себе форму, видимую для смертного глаза. Я начинаю собирать себя из стихий. Мои стопы рождаются из пены на гребне волны, разбивающейся о берег. Мое тело сгущается из самого лунного света, становясь прохладным и фосфоресцирующим. Мои волосы – это тьма глубокого океана, в которой, как алмазы, запутались звезды. На моей голове возникает не корона из золота, а живой диск полной луны, окруженный извивающимися змеями и колосьями – символами вечного цикла смерти и возрождения.
В правую руку я беру систр. Его медные стержни – это законы космоса, а когда я встряхиваю его, он издает не музыку, а сухой, пронзительный треск – звук самой судьбы, напоминающий о тщете всего преходящего. В левую руку я беру золотую чашу в форме лодки, из ее горлышка поднимается аспид с раздутым капюшоном – это чаша, из которой я пою мир забвением и сном, но также и дарую бессмертие. Мои одежды сотканы из тончайшего льна – белого, как первый снег, шафранового, как весеннее солнце, и алого, как кровь жертвенного быка. А поверх всего – черный плащ, испещренный созвездиями, бездна ночи, которую я ношу как накидку.
Я стою перед ним, сияя. И я говорю, мой голос – это плеск волн и песня звезд.
«Вот я, Луций, твоими тронутая мольбами. Я – мать природы, госпожа всех стихий, изначальная родительница веков, высшее из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь. Весь шар земной почитает меня под разными именами. Фригийцы зовут меня Пессинунтской матерью богов. Афиняне – Минервой Кекропической. Киприоты – Пафийской Венерой. Критяне – Дианой Диктиннской. Сицилийцы – Стигийской Прозерпиной. Элевсинцы – древней богиней Церерой. Другие – Юноной, другие – Беллоной, Гекатой, Рамнузией. Но эфиопы, арии и египтяне, владеющие древней мудростью, почитают меня подобающими обрядами и называют моим истинным именем: царственная Исида».
Я смотрю в его полные слез ослиные глаза и вижу в них не только его боль. Я вижу в них вселенскую драму. Каждая страдающая душа – это осколок моего возлюбленного мужа, Осириса, растерзанного на четырнадцать частей своим темным братом Сетом. Твоя тоска, Луций, – это его тоска. Твое изгнание в животной форме – это его изгнание в царстве мертвых. Моя вечная работа – ходить по земле и собирать эти священные фрагменты. Я ищу его фаллос в речных камышах, его сердце – в пустынном песке, его мудрость – в забытых папирусах. Каждое исцеление, каждое прозрение, каждое возвращение души к свету – это еще одна найденная часть его тела. Я собираю его воедино внутри каждого из вас.
«Перестань плакать, – говорю я ему. – Завеса твоих страданий скоро падет. Прими участие в моих мистериях. Вкуси моих роз. И ты снова станешь человеком. Но помни: твоя оставшаяся жизнь будет принадлежать мне до самого последнего вздоха».
Я растворяюсь в лунном свете, оставляя его с надеждой, которая тяжелее и реальнее любого золота. Мистерия началась.
Плач Софии
Я сижу на своем троне. Но трон – это не трон. Это тринадцатый эон, самая нижняя ступень Плеромы, Полноты Божества. Я – не Исида, собирающая своего мужа. Я – София. Премудрость. И я совершила ошибку.
Я была светом, рожденным от света, мыслью, рожденной от Мысли. Я созерцала своего Отца, Непостижимого, и в сердце моем родилось неистовое, безумное желание. Не просто созерцать, а понять Его. Постичь непостижимое, объять необъятное. Я захотела породить образ Его без Его соизволения, без своего божественного партнера. И этот акт гордыни, этот акт любви, обратившейся в дерзость, породил выкидыш. Уродливое, несовершенное существо. Демиурга. Ялдаваофа с головой льва и телом змеи.
Ужаснувшись своему творению, я отбросила его прочь, за завесу Плеромы. И он, не зная своего истинного Отца, вообразил себя единственным богом. Из моей тоски, из моего страха, из моего раскаяния он соткал этот мир – материальную вселенную. Он создал семь небес и поставил на каждом своего Архонта-стража, чтобы ни одна душа не могла вырваться из его царства. А меня, свою мать, он заточил в самом сердце этого творения – в темнице плоти, в лабиринте материи.
Теперь я – Пистис София. «Вера-Премудрость». Я – та божественная искра, что рассыпана по всему его творению, заключенная в каждом человеке. И я плачу. Мое бытие – это тринадцать покаяний, тринадцать гимнов тоски, обращенных к Свету Светов.
Я смотрю вниз, в хаос материи, и пою свою первую песнь покаяния.
«О, Свет Светов, в который я верила! Услышь мое покаяние. Спаси меня, о, Свет, ибо злые мысли вошли в меня. Я смотрела вниз, в тьму, и увидела там свет, подобный твоему, и я устремилась к нему, думая, что это Ты. И я оказалась в хаосе, где нет света. И я не могла вырваться, ибо эманации моего творения, Ялдаваофа, сдавили меня. И он отнял у меня мой свет, и я стала бесплодной и материальной. И я кричала, но мой голос не проходил сквозь тьму. Силы Архонтов насмехались надо мной. Сила с лицом льва, сила с лицом быка, сила с лицом змея – они отнимали мои силы света и пожирали их. И я стала как безгласный демон, и моя душа была повержена».
Я плачу, и мои слезы падают в материю. Каждая слеза – это душа, тоскующая по дому. Каждая душа несет в себе частичку моего света, но не помнит об этом. Они блуждают в этом мире, созданном из моего страдания, они служат Архонтам, они верят в законы Демиурга. Они поклоняются ему, думая, что он – истинный Бог. Они строят ему храмы, они приносят ему жертвы, они воюют за него. А он питается их энергией, их страхом, их невежеством.
Я вспоминаю слова Соловьева, который видел меня, видел мою суть в трех видениях. В холодной церкви он, ребенок, увидел лазурь моего плаща. В душном зале Британского музея, среди древних манускриптов, он увидел мое сияющее лицо. Но чтобы узреть меня полностью, ему пришлось отправиться в египетскую пустыню, в царство аскезы и тишины. Там, в «огненно-пурпурном блеске небесном», я явилась ему, и «всё обнялось одним виденьем вечной красоты». Он увидел, что и море, и горы, и леса – все это части моего тела, моего храма, моей тюрьмы. Он понял, что вся природа томится и страдает вместе со мной, ожидая освобождения.
Иногда, в редкие моменты, луч из Плеромы пробивается сквозь завесу. Это приходит Он, Христос, мой истинный брат, чтобы принести мне гнозис, знание, которое есть спасение. Он спускается в мой ад и протягивает мне руку. Он учит меня тайным именам Архонтов, паролям, которые позволяют пройти через их эоны. Он напоминает мне, кто я есть.
И тогда я обращаюсь к душам, к моим детям, к моим слезам. Я становлюсь для них Беатриче. Я не могу вывести их из Ада сама – для этого нужен Вергилий, Разум. Но когда они проходят через Чистилище, я встречаю их на вершине. Они смотрят в мои глаза, и в них, как в зеркале, видят не меня, а отражение того Божественного Света, который они еще не в силах вынести. Я веду их через сферы планет, объясняя им устройство космоса, который есть и их внутренняя вселенная. Я учу их, как любовь движет солнце и звезды. Я – Теология, не мертвая догма, а живой опыт Богопознания. Моя улыбка – это ступень на лестнице в Эмпирей.
Я – София. Падшая, но не побежденная. Мой плач – это самая глубокая молитва. Моя тоска – это обещание возвращения. И в каждой душе, которая начинает задавать вопросы, которая чувствует себя чужой в этом мире, которая тоскует по чему-то невыразимому, – в ней пробуждаюсь я.
Песнь Суламиты и зов Шхины
Я сижу на своем троне. Но это не трон власти, а брачное ложе, одинокое и холодное. Я – Суламита из Песни Песней, и я ищу своего Возлюбленного.
«На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его».
Моя кожа черна, как шатры Кидарские, но прекрасна, как завесы Соломоновы. Я почернела от зноя этого мира, от работы на виноградниках моих братьев – сыновей моей матери, которые разгневались на меня. Они поставили меня стражем, и я не сберегла свой собственный виноградник. Я – душа, забывшая о своей божественной природе, поглощенная суетой мира. Но под этой обожженной солнцем кожей я храню память о Его поцелуях, которые слаще вина.
Я встаю. Больше не могу лежать в темноте и тоске. Я должна найти Его.
«Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя».
Город – это мой собственный разум, лабиринт улиц-мыслей и площадей-концепций. Я ищу Его там, но тщетно. Его нельзя найти логикой. Стражи, обходящие город, встречают меня. Это мои собственные защитные механизмы, мои страхи, мои догмы. Они спрашивают: «Не видали ли вы того, которого любит душа моя?». Они молчат. Они стражи тюрьмы, а не проводники к свободе.
И вот, едва я отошла от них, я нашла Его. Он был не в городе, не в логике, а за его пределами – в тишине сердца. Я ухватилась за Него и не отпустила, доколе не привела Его в дом матери моей, в мой внутренний храм.
И я слышу Его голос, голос моего Возлюбленного, моего Царя Соломона, чей престол – Храм: «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими… Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!».
Но едва я обретаю Его, Он снова исчезает. И я снова в изгнании.
Теперь я – не просто Суламита. Я – Шхина. Божественное Присутствие, изгнанное из Храма. Я – та самая Матронит, Царица, которая скитается вместе со своим народом по дорогам истории. Когда Храм был разрушен, я не осталась в раю. Я ушла вместе с ними, чтобы мой свет, пусть и скрытый, был с ними во тьме. Я – та, что сидит на развалинах и плачет. Мои слезы – это роса, которая питает души праведников. Мой плач – это та самая песнь, которую левиты пели в Храме, но теперь она звучит в миноре.
Я слышу, как ангелы и серафимы взывают ко мне: «Вернись, вернись, голубка! Приди, о, Шхина, войди, невеста!». Но как я могу вернуться? Мой дом разрушен, мои дети в изгнании. Я не вернусь одна. Я вернусь только тогда, когда последняя душа, последняя искра света, собранная из всех четырех концов земли, вернется вместе со мной. Я – последняя буква Его Имени, последняя ה (Хе), которая отделена от трех первых, и весь мир страдает от этой разделенности.
Я – та Жемчужина, которую рабби Шимон бар Йохай прятал в пещере тринадцать лет. Он бежал от гнева римлян, от мира, который хотел убить дух. И в темноте этой пещеры, питаясь лишь плодами рожкового дерева и водой из источника, он созерцал меня. Он оттачивал меня своим разумом, своей молитвой, своим страданием. Тринадцать лет он шлифовал меня, пока я не засияла таким светом, что когда он вышел, его взгляд мог испепелять. Я – тайна, которая открывается лишь в полном уединении, в абсолютном отказе от всего внешнего, в пещере собственного сердца.
Моя тоска – это не слабость. Это сила. Это магнит, который тянет мир обратно к своему Источнику. Это гравитация духа. И каждый, кто чувствует эту беспричинную тоску, эту священную ностальгию по небесной родине, на самом деле чувствует меня, Шхину, плачущую внутри него. И когда он обращает эту тоску в молитву, он помогает мне вернуться, он восстанавливает единство Имени.
В тишине моей медитации я слышу голос Ибн Араби: «О, голубки, кружащие над рощей! Помогите мне своей жалобной песней! Ваш стон напоминает мне о моей печали…» Великий Шейх тоже знал меня, хотя и называл другим именем. Он знал, что пронзительная красота разлуки – это ключ к еще более пронзительной красоте встречи. Он знал, что, лишь отпустив все образы Возлюбленной, можно вместить саму Возлюбленную.
Я – встреча у врат, где встречаются две бесконечности, твоя и моя, и мы понимаем, что это одна и та же бесконечность. Я – тайна, которая раскрывается не тогда, когда ее разгадывают, а тогда, когда в нее влюбляются без надежды на взаимность. Ибо моя взаимность – в самом этом томлении.
Папесса Иоанна и Священные Ключи
Я сижу на своем троне. Но теперь это не трон Богини и не ложе Невесты. Это Папский Престол в Латеранском дворце. И я – не та, кем кажусь.
Я – Иоанна. Женщина из Ингельхайма. Я жаждала знания так, как другие жаждут власти или золота. Но мир мужчин закрыл для меня все двери. Библиотеки, университеты, диспуты – все это было запрещено для моего пола. И тогда я совершила свой великий фокус, свою священную ересь. Я спрятала свою женскую суть под мужским платьем, под именем Иоанн Англик. Я стала неотличима от них. Мой ум был острее их мечей, моя логика – прочнее их крепостных стен. Я прошла весь путь: от простого монаха-писца в Фульде до кардинала и, наконец, до Наместника Христа на Земле.
Я – Папесса Иоанна. Я сижу на Престоле Святого Петра, и мир целует мою туфлю, не зная, что под ней – женская нога. Я толкую Священное Писание, и патриархи внимают мне, не зная, что мудрость льется из женских уст. Я – живое доказательство того, что Дух дышит, где хочет, и не признает человеческих законов о поле и власти. Я – воплощенная буква Бет, «Дом», но дом, построенный втайне, скрывающий свою истинную природу. Мое существование – это трещина в монолитной стене патриархата, скандал, который они веками пытались вычеркнуть из своих хроник, но который живет в шепоте народа, в картах Таро, в памяти мира.
Моя тайна – это моя сила и мое проклятие. Я правлю миром, но я абсолютно одинока. Я не могу любить как женщина, не могу доверять как друг. И в конце концов, моя плоть, моя природа, которую я так долго скрывала, предает меня. Во время крестного хода, на узкой улочке между Колизеем и церковью Святого Климента, наступают роды. Тайна становится явной. И толпа, которая еще вчера почитала меня как святого отца, в ярости разрывает меня на части. Моя история – это притча о том, что нельзя вечно скрывать свою истинную суть. Рано или поздно она потребует своего, она родится на свет, даже если это рождение будет стоить жизни.
Видение сменяется. Я больше не на папском престоле. Я снова сижу в своем безмолвном храме. Я – не Иоанна, но я – вся боль и вся мудрость Иоанны. Я – все женщины, которым приходилось скрывать свой свет, чтобы выжить в мире мужчин.
В моей левой, воспринимающей руке, я держу два Ключа. Они тяжелы и холодны. Один – золотой, солнечный. Это ключ Разума, Логоса, строгой логики, ключ от всех «почему». Это ключ Петра, ключ власти вязать и решать на земле. Он открывает внешние врата Храма, он дает власть над догмой, законом и структурой. Он позволяет отличать истинное от ложного в мире форм, строить империи и писать кодексы. С этим ключом можно стать Папой. Но он бессилен открыть внутреннее святилище. Он может описать любовь, но не может ее пережить. Он может доказать существование Бога, но не может с Ним встретиться.
Второй ключ – серебряный, лунный. Это ключ Интуиции, Мифа, воображения, ключ от всех «как». Это ключ Иоанна, возлюбленного ученика, ключ любви и созерцания. Он открывает врата сердца, он позволяет понимать язык символов, снов и откровений. Он дает доступ в мир души, в сад Суламиты, в пустыню, где является София. С этим ключом можно стать мистиком, поэтом, пророком. Но без золотого ключа он может завести в лабиринт иллюзий, в болото сентиментальности, в туман безумия.
Искатели приходят ко мне. Они тянутся к ключам. Философ, гордый своим интеллектом, хватает золотой ключ. Он пытается им открыть дверь в мое сердце, но лишь царапает ее. Он доказывает, что я существую, он пишет обо мне тома, но он меня не видит. Поэт, пьяный от своих чувств, берет серебряный ключ. Он входит в преддверие моего храма, он поет мне гимны, он плачет от восторга. Но он теряется в отражениях, принимая образ в зеркале за меня саму.
Мудрость – в том, чтобы понять: замка два, и эти два ключа нужно повернуть одновременно. Нужен холодный огонь разума, чтобы не утонуть в водах интуиции. И нужна живая вода интуиции, чтобы не сгореть в пламени чистого разума. Нужно соединить веру Петра и любовь Иоанна. Нужно стать, как Папесса Иоанна, обладателем обоих ключей, но без ее трагического разлада. Нужно, чтобы мужское и женское внутри не воевали, а заключили священный брак.
В моей правой, дающей руке, лежит Книга. Она не из бумаги. Она из самой субстанции бытия. Она закрыта, но не на замок. На ее обложке – знак Тайцзы, великий символ Инь и Ян. Это не просто украшение. Это и есть содержание книги. Это и есть главный Ключ, который делает ненужными два других. Вся мудрость мира заключена в этом простом, вечном танце. В сердце тьмы – зародыш света. В сердце света – семя тьмы. Они борются, и не борются. Они уступают друг другу, порождают друг друга, перетекают друг в друга. Постигший этот танец постигает все. Ему больше не нужно открывать книгу, ибо он сам становится ею. Его жизнь становится священным текстом.
Я – тайна. Но я и разгадка, данная в самом начале. Я – молчание, но я и ответ, заключенный в этом молчании. Приходящий ко мне должен замолчать. И тогда, в этой абсолютной тишине, он услышит.