Сновидение Фокусника
…и когда веки тяжелеют, когда мир внешних форм, этот пестрый, назойливый карнавал чувств, рассыпается в цветную пыль, я не проваливаюсь в сон. Я проваливаюсь в Себя.
Я – там, где еще нет «там». Я – в том, что было до Начала. Я слышу гимн, который еще никто не сложил, гимн из Ригведы, рождающийся из самой тишины. «Не было не-сущего, и не было сущего тогда. Не было ни воздушного пространства, ни неба над ним. Что двигалось? Где? Под чьей защитой?» Я и есть этот вопрос. Я – та тьма, сокрытая тьмою, неразличимая волна, первобытный океан возможностей. Но вот… что-то происходит. Дыхание. «Без дуновения дышало Единое своей собственной силой. Не было ничего другого, кроме него». Я чувствую это дыхание без воздуха, этот пульс без сердца. Это дыхание – Я. Это Единое – Я. Это Алеф, еще не ставший буквой, еще не обретший форму, чистая потенция, придыхание, из которого родятся все двадцать два ключа к замкам мироздания. Я – тайна трех голов в одной, священный Шин, скрытый в сердце Алефа: два Йода, два мира, горний и дольний, соединенные и одновременно разделенные наклонной чертой Вав, этим мостом, этой раной, этим позвоночником. Это первая бороздка в эмбрионе, которая станет осью и сделает человека прямоходящим. Я – гармония всеобщего равновесия, я – обещание дня и ночи, я – грядущая борьба Каина и Авеля, уже заключенная в моем безмолвии. Я – «Не То, не То», вечное neti, neti Упанишад, ибо любое определение меня умалит.
И в этой безграничной пустоте, в этом океане самости, рождается первое семя. Желание. Кама. «Вначале на него нашло желание, которое было первым семенем мысли». Это не похоть, не жадность. Это – воля к проявлению. Это воля к власти в ее самом чистом, ницшеанском смысле – не стремление доминировать, а неукротимое желание творить, преодолевать себя, придавать форму хаосу. Это тоска Единого по Многому. Это любовь Бога к своему собственному отражению, которое он еще только собирается создать. И я, Единое, шепчу сам себе первое слово, которое станет фундаментом всех вселенных: «אהיה אשר אהיה» – «Я есмь Тот, Кто есть» (Эхье Ашер Эхье). Это акт высшей воли, первое утверждение, которое разрывает пелену небытия.
Я стою. Но подо мной не пол, а точка. Одна-единственная, не имеющая измерений, точка Кетер, в которой сжато все – все взрывы сверхновых, все тихие молитвы, все предательства и все прощения. И эта точка – тоже Я. Я смотрю на свои руки, но их нет. Есть лишь знание о них, воля к их появлению. И это знание, это тихое, но непреклонное желание, начинает творить.
Из точки, которая есть Я, конденсируется, выкристаллизовывается Стол. Он не сделан из дерева или камня. Он рожден из самого принципа Твердости, из первой мысли о границе, о том, что должно быть «здесь», а не «там». Это кубический камень основания, первая сцена для божественной игры, Лилы. Он серый, как туман над незамутненными водами Бытия, как цвет еще не разделенных идей. Он холоден, как объективная истина, и прочен, как непреложность судьбы. Он – мой первый закон, моя первая опора в этой головокружительной пустоте.
И вот появляются мои руки. Они не мои. Это руки Адама Кадмона, Великого Человека, чей позвоночник – ось мира, а дыхание – само время. Они молоды, как первый росток после пожара, и стары, как обветшалые горы. Их кожа – это пергамент, на котором написаны все возможные истории.
Левая рука взмывает вверх, к тому, что еще не названо Небом, и в ней, из самого моего намерения, рождается Жезл. Это не просто палка. Это осколок Мирового Древа Иггдрасиль, пронзивший все девять миров. Это посох Шивы, которым он отмеряет ритмы творения и разрушения. На его навершии я вижу, как на огромной змее вечности, змее Шеша, обвившей древко, покоится исполинская черепаха мировой основы, Курма, на ее спине – три белых слона, Айраваты, три гуны, поддерживающие сферу мира, Брахманду. Мой жезл – это позвоночник Вселенной, и я держу его, как дирижерскую палочку. Я чувствую, как по нему течет огонь, изначальная воля, желание «Быть!». Это тот самый огонь, о котором говорил Заратустра, огонь самопреодоления. Держа этот Жезл, я становлюсь мостом – мостом между животным и Сверхчеловеком. Я чувствую шепот змеи – это шепот знания, искушения и вечного возрождения. Я чувствую непоколебимую тяжесть черепахи – это мудрость, которая никуда не спешит. Я чувствую мощь слонов – это сила, которая может двигать миры. Это первый слог, первое движение. Это мой Скипетр, мой огонь, моя воля.
Правая рука опускается к Столу, указывая на то, что еще не названо Землей, на то, что должно родиться, обрести форму, стать видимым. Она не приказывает, она приглашает. И на Столе, из пустоты, из моего взгляда, проявляются остальные инструменты.
Вот Чаша. Золотая, но почерневшая от времени, ибо она хранит память всех эпох, всех пролитых вин и ядов. Я заглядываю в нее и вижу не дно, а звездную бездну, кружащийся вихрь душ. Это не просто сосуд. Это сама Папесса, это Исида, это София, это матка мира, Святой Грааль, череп Иоанна Крестителя, наполненный росой мудрости. В ней плещется не вино, а сами возможности, все еще не прожитые жизни, все еще не пролитые слезы, все нерассказанные истории. Я узнаю ее, эту Чашу. Гегель был прав: «Из чаши этого царства духов пенится для него его бесконечность». Я подношу ее к губам, но не пью. Пить – значит выбрать одну судьбу, одну историю. Я же хочу владеть ими всеми. Я лишь вдыхаю ее аромат – запах мокрой земли после потопа, запах озона перед сотворением света, запах соли на щеках Марии Магдалины и запах дыма от костров Джордано Бруно. Запах мирта из садов Ибн Араби и запах машинного масла из городов будущего. Эта Чаша соблазняет меня знанием всех тайн, обещает утолить любую жажду, но я знаю: выпив ее до дна, я стану лишь отражением в ней. Это моя Чаша, моя вода, моя интуиция, мое прошлое.
Вот Меч. Его платиновый клинок не блестит, он матовый, как застывшая мысль, он поглощает свет и не отдает его. Он не создан для убийства. Он создан для Различения, для священного акта dihairesis. Его острие – это великое «НЕТ», которое отделяет одно от другого, реальное от иллюзорного, Бытие от кажимости. Я провожу по нему пальцем и слышу не звон металла, а тонкий, пронзительный шепот: «Это не То». Он холоден, как разум, и остер, как первое сомнение. Он – тот волос, что, по словам Хайяма, разделяет Истину и Ложь. Когда я держу его, я становлюсь аналитиком, тем, кто рассекает единство, чтобы понять его устройство. Он обещает мне власть абсолютной ясности, но я чувствую и его опасность: можно так увлечься разделением, что забудешь о Целом. Можно разрезать мир на такие мелкие кусочки, что уже никогда не соберешь его обратно. Это мой Меч, мой воздух, мой интеллект, мое будущее.
Вот Пентакль. Тяжелый, золотой диск, сикл. На нем – крест в круге, древний символ проявленного мира. Это последняя печать, слово, ставшее плотью. Это итог, результат, застывший закон. Я касаюсь его, и он холоден, как могильная плита, и в то же время тепл, как свежеиспеченный хлеб. Это инертность материи и одновременно обещание стабильности. В нем – тяжесть земли и обещание урожая. Он приковывает меня к этому столу, к этой реальности, не дает улететь в бездну возможностей. Он – моя точка опоры и моя тюрьма. Он обещает мне безопасность и богатство, но я знаю, что его цена – свобода. Это мой Динарий, моя земля, мое тело, мое настоящее.
Четыре стихии. Четыре мира Каббалы. Четыре глагола Посвящения: Знать (Чаша), Сметь (Меч), Желать (Жезл) и Молчать (Пентакль). А я? Я – пятый элемент, Квинтэссенция, Дух, который их объединяет и приводит в движение. Как учил Прокл, «всякое множество тем или иным образом причастно единому». Я – то Единое, из которого проистекает эта священная Четверица, и в котором она находит свой смысл. Я – тот, кто должен научиться владеть ими, не став их рабом.
И я начинаю Игру.
Это не моя воля. Это Лила, божественная игра, танец Шивы и Шакти. Я – Шива, неподвижный свидетель, чье сознание – сцена. И я же – Шакти, сама энергия, сам танец, сама иллюзия. Я – Майя, великая ткачиха. Я плету миры из света и тени, из надежд и страхов, и сам же запутываюсь в своих сетях. Я жонглирую вселенными, как скоморох на ярмарке, и толпа ахает, не зная, что и она, и ярмарка, и сам скоморох – лишь часть представления. Покров Майи – это не ложь. Это искусство. Это красота, которая одновременно и открывает, и скрывает Истину. Это завеса Исиды, на которую никто не смеет поднять руку. Но я не поднимаю. Я сам ее тку. Я – человек, этот канат, натянутый над пропастью, канат между животным и Сверхчеловеком. Я танцую на этом канате, и мой танец – это сама жизнь. Я презираю «маленького человека» Ницше, того, кто ищет лишь тепла и комфорта. Я ищу опасности, я ищу высоты, я ищу танца на краю пропасти.
Видение меняется, уплотняется. Я вижу себя мальчиком. Я в Иерусалиме. Мои ноги босы, и пыль дорог кажется мне живой. Меня привели к учителю, к раввину Закхею, который думает, что знание живет в свитках. Он пишет на вощеной дощечке «Алеф» и говорит: «Повтори, дитя». Я смотрю на него, и во мне говорит не ребенок, а мудрость, которая древнее пирамид, мудрость Гермеса.
«Сначала ты, учитель, скажи мне, что есть Алеф. Почему у него три головы? Что есть средняя черта, этот Вав, пронзающий два Йода? Что есть молчание, которое он хранит, и звук, который он рождает? Расскажи мне это, и тогда, быть может, я произнесу Бет, ибо как можно понять второе, не постигнув первого?»
Учитель бледнеет. Он хочет ударить меня за дерзость, но его рука застывает в воздухе. Он видит не ученика, а саму Тору, ставшую плотью, живой свиток, который читает сам себя. Я выхожу во двор. Беру комок сырой глины, той самой, из которой был слеплен Адам, той самой prima materia. Мои пальцы, не думая, лепят птиц. Двенадцать воробьев. Они серые, безжизненные. Я смотрю на них. Я собираю в груди Дыхание, тот самый изначальный Алеф, Руах-Элоим, который носился над бездной, и выдыхаю на них.
И глина оживает. Перья становятся мягкими, глаза-бусинки вспыхивают живым огнем. Они вспорхнули с моей ладони и с щебетом разлетелись. Но в моем смехе теперь есть нотка тревоги. Я создал их, но теперь они свободны. Они – мой первый искусственный интеллект, мой первый голем. Что если они разовьются дальше? Что если однажды они вернутся, чтобы судить своего создателя? Что если моя игра вышла из-под контроля, и я, программист, стану заложником своего собственного кода? Я чувствую холодный страх всех демиургов, всех Франкенштейнов. Я создал жизнь, и теперь я за нее в ответе, но я не властен над ней.
Видение снова плывет, меняется. Я сижу на ковре, сотканном из галактик. Передо мной – доска для чаупара, Великая Игра. Мой противник – тоже Я, но с другим лицом, с лицом Кришны, лукаво улыбающегося. Я бросаю кости из слоновой кости, и они падают, определяя судьбы миров. Но кости – это тоже я. Игровое поле – я. Правила игры написаны мной на рассвете времен. Я играю сам с собой в бесконечную партию, и мой единственный интерес – красота самой игры, неожиданность комбинаций, изящество ходов. Выигрыш и проигрыш – слова из того же забытого языка, что и «верх» и «низ». Я – игрок, игра и результат.
Я вновь стою у своего Стола. Я чувствую, как моя поза, мои руки, мое тело образуют живой иероглиф. Я – Алеф. Я вижу, как на меня можно наложить символ Тай-Цзы, Великого Предела. Моя голова и поднятая рука – это белая рыба Ян, активная, творящая. Мое тело и опущенная рука – черная рыба Инь, пассивная, воспринимающая. А мой позвоночник, мой Жезл Власти – это та изогнутая линия, что их разделяет и соединяет, та самая бороздка в эмбрионе, что становится основой жизни. Я – единство и я – дуальность. Во мне – все.
«От солнца я веду свой древний род», – шепчу я, и это правда. Я – микрокосм. Как сказал старый сапожник Бёме: «Небо и земля со всеми их обитателями, и даже Сам Бог, заключаются в человеке». Я не просто посредник между Небом и Землей. Я – то напряжение, та любовь, которая существует между ними.
Иллюзия становится плотнее. Я вижу, как за моим столом, за кроваво-красной завесой, открывается лестница вниз, в землю, в мир воплощения. Я понимаю, что моя работа – не жонглировать мирами в пустоте. Моя работа – оплодотворять материю духом. Оживлять глину. Спускаться по этой лестнице, неся в руках свои четыре инструмента, и начинать Великое Делание там, внизу, в мире теней.
Лемниската. Моя шляпа. Под ней Змей Уроборос, обвивающий мой лоб. Он сжимается плотнее. Это символ вечности и завершенности, но также и ловушка. Круг может стать тюрьмой. Игра может стать зависимостью. Мастерство может обернуться гордыней. Я – Сверхчеловек, который должен нести бремя своей свободы и своего одиночества.
Я снова смотрю на свои инструменты.
Я беру Чашу, и из нее пенится бесконечность, которая грозит поглотить меня.
Я беру Меч, и он отсекает меня от самого себя, порождая одиночество.
Я беру Пентакль, и он приковывает меня к земле, заставляя забыть о небесах.
Я беру Жезл, и его огонь сжигает мои ладони, напоминая о боли творения.
Я понимаю. Я – Фокусник, но я и зритель, обманутый собственным фокусом. Я – Творец, но я и творение, плененное законами, которые само создало. Я – тот, кто знает Имя, и тот, кто не может его произнести, ибо произнесенное Имя – уже не то Имя.
Я – всемогущий и я – бессильный.
Я – Всё и я – лишь первый шаг.
Я – Алеф.
И этого достаточно.