Только что тогда появившаяся рукописная «Исповедь» Толстого произвела на меня впечатление огромное. Я смутно почувствовал, что позитивное народничество для меня еще не полная истина. Но все-таки намеревался по окончании университета «уйти в народ», сделаться сельским учителем. Помню, Н. М. Минский смеялся, дразнил меня и держал пари, что этого не будет. Он, конечно, выиграл.
В «народничестве» моем много было ребяческого, легкомысленного, но все же искреннего, и я рад, что оно было в моей жизни и не прошло для меня бесследно.
По мере того как молодой философ всё больше отдалялся от своего искреннего «народничества», он всё сильней убеждался в истинности своей собственной концепции спасения человечества, ощущая себя носителем подлинного духовного видения. Неудивительно, что его взгляды начали существенно расходиться с убеждениями Толстого.
Мережковский, который видел свою миссию в том, чтобы стать апостолом последнего, Третьего Завета, всё больше убеждался в своём мировоззренческом разрыве с Толстым и моральном превосходстве над ним. Он искренне полагал, что великий писатель дошел «до почти совершенного безбожья, буддийского нигилизма». Как вспоминал Валерий Брюсов, посетивший 9 декабря 1898 года приболевшего Мережковского, тот
бранил еще больше, чем меня, Толстого, катался по постели и кричал: «Левиафан! Левиафан пошлости!»
В другой раз, осенью 1901 года, в разговоре с Брюсовым Мережковский заявил:
Я… может быть, избран орудием, голосом. Я – бесноватый. Через меня должно быть все это сказано. Может быть, сам я не спасусь, но других спасу…