Уж который год я наблюдаю за вами, и всё время удивляюсь, до чего ж вы добрый человек, дорогой мой Душан Петрович. Только в Словакии такие и родятся.
Гиппиус же, напротив, не доставало ни кротости, ни милости, ни чистоты. Похоже, что она не читала ответ Толстого Синоду и его «Христианское учение», а если и читала, то совершенно не поняла сути открывшейся ему истины и той радости и спокойствия духа, которые испытал «несчастный» на пути к своей вере.
Скорее, это герой её рассказа Андрей [читай: Мережковский] так и остался «навеки для одного себя, для самого себя», а не «близкий» ему Учитель, якобы знающий «только для себя одного».
В борьбе за своё самосохранение Мережковский отгородился от всех и строил себе свой личный храм, изнутри себя. Я и культура, я и вечность – вот его центральная, его единственная тема… —
холодным как скальпель пером охарактеризовал Мережковского Лев Троцкий, который нередко с революционно-отточенной остротой высказывался на темы искусства. В контексте нашего повествования к этим словам можно добавить один важный сюжет, вокруг которого особенно пылко самоутверждался философ: «Я и Толстой». И, как мы увидим далее, этот сюжет перерос для него в ещё более значимый – апостольский: «Я и Христос».
Мог ли Толстой «возлюбить» такого отгородившегося от всех Мережковского?
А что касается «горячей» любви Андрея к Толстому, которую он увозил с собой из Ясной Поляны, то была ли эта любовь действительно искренней и глубокой – «близкой любовью к человеку, к такому, как он есть»? Для Мережковского и Гиппиус любовь к людям, особенно к тем, кто своим существованием бросал вызов их исключительности, часто носила оттенок жалости и снисхождения. Ведь только так они могли сохранить своё превосходство. А потому любовь их к этим «несчастным» – немощным или юродивым, таким как Толстой – была ядовитее укуса гадюки…