В дневнике от 27 мая 1905 года Маковицкий записал гневную реплику Черткова Владимира Григорьевича, близкого друга и соратника Толстого. Чертков возмущался поступком Мережковского:
Как он мерзко писал о Льве Николаевиче! Ведь ему перестали руку подавать. Как он мог после этого к вам приехать?
Примечательно, что Толстой вместо слов осуждения, которые от него ожидали услышать,
не выказал никакого недоброжелательства к Мережковскому.
Как видно, всеми силами Толстой не хотел проявлять к нему свою нелюбовь, памятуя о «деле христианина»:
Как вся вода вытечет из ведра, если в нем будет хоть одна дырочка, так и все радости жизни (любви) не удержатся в душе человека, если в нем будет нелюбовь хоть к одному человеку.15
А согласно более поздней записи от 26 июля 1905 года высказался негативно только о декадентстве, которым увлекся Мережковский, но не лично о нём:
– Все это декадентство – полное сумасшествие. Тут некоторая ограниченность – не преувеличиваю – есть и малообразованность, пожалуй; необразованности нет.
В другой раз, 14 декабря 1906 года, когда разговор зашел о «мережковцах-соловьевцах», Толстой воздержался от крайне нелицеприятной оценки их нравственных качеств, а только выразил мысль о том, что
поражается той каше, какая у них происходит: «Это, я думаю, могло возникнуть путем той лжи воспитания, суеверий, праздности, какие переходили из поколения в поколение.
Зато о писательском даровании Мережковского, который мнил себя крупным художником, Толстой в своих оценках был куда более суров. И об этом можно судить по двум эпизодам из «Записок».
Однажды, 8 мая 1906 года, когда «зашла речь о романе Мережковского из времен Петра», Толстой высказался предельно ясно, что он думает об авторе:
Я читал конец. Мережковский не художник.
Кажущаяся простота формулировки не должна вводить в заблуждение. Она убийственна. Кто пишет, тот знает: cказать о творце, что он не художник – это как приговор. Особенно, если его вынес Толстой.
И по поводу романа он добавил: