Эта внутренняя неприязнь, которую Толстой испытал по отношению к Мережковским во время их встречи, и, в первую очередь, к своему непримиримому критику, не выглядит странной, если вспомнить о том, что он всегда предельно остро реагировал на любую недоговоренность и фальшь со стороны своих собеседников.
Странная искусственность, обращающаяся подчас в болезненную и неприятную игру, – вот первое впечатление от Мережковских, донесённое до нас многими мемуаристами, —
отмечает биограф Ю. В. Зобнин, характеризуя всем известные, вызывающие нравы четы Мережковских. И прибавляет важную деталь о их брачном союзе:
причем все без исключения отводят здесь Мережковскому второстепенную, пассивную, а то и «страдательную» роль: «режиссером» и «главным исполнителем» всюду оказывается его жена.13
А потому на богемном силуэте Зинаиды Гиппиус, известной своей скандальной репутацией «декадентской мадонны», нам следует остановиться особо. Наиболее выразительное и беспощадное описание её облика, на каждой линии которого лежит отпечаток распада, дал Андрей Белый, некоторое время друживший с Мережковскими. Вот его первое впечатление о Гиппиус, которая была словно создана для пера Обри Бёрдслея, апостола изощрённого уродства и демонической красоты:
Из качалки – сверкало, то Зинаида Гиппиус, точно оса в человеческий рост… ком вспученных красных волос (коль распустит – до пят) укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в меня, пятя пламень губы, осыпаясь пудрою; с лобика, точно сияющий глаз, свисал камень: на черной подставке; с безгрудой груди тарахтел черный крест; и ударила блеском пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленявшую сатану.
Несомненно, перед нами один из тех женских персонажей Бердслея, о которых Элберт Хаббард очень метко сказал: