Может показаться, что последними своими словами Толстой проявил особо доверительное отношение к своим собеседникам, приоткрыв им свою душу. Ничуть. Он просто таким образом «закруглил» разговор. Вот почему всё следующее утро «проговорили втроём» – «хорошо», а по сути ни о чём:
Толстой был весел, куда веселее вчерашнего. Коренных и спорных тем не касались, говорили хорошо обо всем.
В отличие от салонно-манерных Мережковских писатель Максим Горький, хорошо изучивший характер Толстого, с пролетарской прямотой объяснил всё как есть, когда это коснулось его самого:
Он почти никогда не говорил со мною на обычные свои темы – о всепрощении, любви к ближнему, о Евангелии и буддизме, очевидно, сразу поняв, что всё это было бы
«не в коня корм».
Тем не менее, картину посещения Мережковскими Ясной Поляны завершает прекраснодушная пастораль, которую нарисовала Гиппиус, оживив её бородой Льва Николаевича и поющими жаворонками:
Подали лошадей. Толстой вышел нас провожать на крыльцо. Трава блестела, мокрая от ночного дождя. На солнце блестела и белая, с желтизной, борода Льва Николаевича, а сам он ласково щурился, пока мы усаживались в коляску.
И мы уехали – опять через поля, где еще пронзительнее вчерашнего пели-смеялись жаворонки…
Послевкусие же от той встречи, согласно последовавшим затем признаниям её участников, оказалось не столь благодушно-поющим. Что же на самом деле скрывалось за ласковым прищуром старца и за обтекаемой фразой Гиппиус «говорили хорошо обо всем»?
После отъезда Мережковских Толстой в тот же день, 12 мая 1904 года, написал дочери, М. Л. Оболенской, что он действительно чувствовал:
Сейчас уехали Мережковские. Этих хочу любить и не могу.
И это при том, что ранее, еще до их приезда, он оставил в своём дневнике от 21 марта 1904 года нравоучительную запись:
Дело христианина не судить, а любить