Спустя годы, в «Автобиографической заметке», Мережковский признает, что пережил интеллектуальный переворот после общения с Толстым, хотя и более сдержанно описывает свои впечатления от той встречи:
Толстой принял нас очень ласково. Мы ночевали у него и много беседовали о религиозных вопросах. <…> На прощанье, оставшись со мной наедине, сказал, глядя мне прямо в глаза своими добрыми и немного страшными, маленькими, медвежьими, «лесными» глазками, напоминавшими дядю Ерошку:
– А мне говорили, что вы меня не любите. Очень рад, что это не так…
Я тогда уже смутно чувствовал, что в моей книге был не совсем справедлив к нему и что, несмотря на глубочайшие умственные расхождения, Толстой мне все-таки ближе, роднее Достоевского.
Некоторыми дополнительными подробностями о состоявшемся разговоре в предельно тактичной манере поделилась и Зинаида Гиппиус, отметив оживлённый тон Толстого, и что «когда он обращался к Мережковскому, чувствовалось, что книгу его о себе он читал»:
Мы говорим, конечно, о религии, и вдруг Толстой попадает на свою зарубку, начинает восхвалять «здравый смысл». – «Здравый смысл – это фонарь, который человек несет перед собою. Здравый смысл помогает человеку идти верным путем. Фонарем путь освещен, и человек знает, куда ставить ноги…»
Самый тон такого преувеличенного восхваления «здравого смысла» раздражает меня, я бросаюсь в спор, почти кричу, что нельзя в этой плоскости придавать первенствующее значение «здравому смыслу», понятию к тому же весьма условному… и вдруг спохватываюсь. Да на кого это я кричу? Ведь это же Толстой!
Разумеется, заговорили ещё и «о воскресении, о личности» – темы эти, как известно, вызывали у Толстого особенно бурную реакцию. Но накала страстей не случилось:
…вдруг Толстой произнес ужасно просто, потрясающе просто:
– Когда умирать буду, скажу Ему: в руки Твои предаю дух мой. Хочет Он – пусть воскресит меня, хочет – не воскресит, в волю Его отдамся, пусть Он сделает со мной, что хочет… После этих слов мы все замолчали и больше уж не спорили ни о чем.