…Булгаков заговорил о том, что он хочет изложить и опровергнуть <…> самые известные критики на Л [ва] Н [иколаеви] ча: популярная – Михайловского, а из новых – Мережковского и Шестова,
Лев Николаевич как ни в чём не бывало заявил:
Мережковского, слава богу, я не читал.
Отнесёмся великодушно к этим словам Толстого. Ведь читал, ещё как читал!
Дневник Толстого только подтверждает его страдания. Всего за несколько дней до ухода из Ясной Поляны, 24 октября 1910 года, он записал:
Нынче получил два письма: одно о статье Мережковского, обличающем меня, другое от Немца за границей, тоже обличающее. И мне было больно.
Толстой мог бы по примеру Христа воскликнуть:
Савл, Савл! почто гонишь меня! не сможешь ты супротив меня!
Что же ограждало Толстого от тысяч и тысяч булавочных уколов, направленных в его могучее сердце, тысяч и тысяч иссечений его духовной плоти, которые ему наносили бесчисленные бесноватые савлы? Боль от гонений на себя Толстой переносил не противясь злу, с открытой душой, по-христиански, о чем свидетельствует продолжение записи:
Сейчас же подумал с недоумением: зачем нужно, чтоб людей бранили, осуждали за их добрые стремления? И сейчас же понял, как это не то, что оправдывается, но как это неизбежно, необходимо и благодетельно. Как бы вознесся, возгордился человек, если бы этого не было, как бы незаметно удовлетворение мнению людскому подменило бы для него исполнение дела своей души. Как сразу освобождает такая ненависть и презрение людей – незаслуженные, от работы о людском мнении и переносит на одну единственную, незыблемую основу жизни: исполнение воли своей совести, она же и воля Бога.
Именно так. исполняя «волю своей совести», и поступил Толстой, когда согласился пригласить к себе в Ясную Поляну супругов Мережковских. В письме к Зинаиде Гиппиус от 27 февраля 1904 года он выразил гостеприимные чувства:
Г-же Мережковской
Очень рад был вашему письму и еще более буду рад видеть вас и вашего мужа. <…> Извините, что пишу без обращения, не зная еще вашего имени и отчества.