В отличие от Мережковского, устроившего настоящий крестовый поход на «безбожника» Толстого, великий писатель хранил благородное молчание по отношению к философу, ограничившись короткой, но емкой записью в своём дневнике от 4 ноября 1902 года:
Читая Мережковского об Эврипиде, я понял его христианство. Кому хочется христианство с патриотизмом (Победоносцев, славянофилы), кому с войной, кому с богатством, кому с женской похотью, и каждый по своим требованиям подстраивает себе свое христианство.
Толстой, хотя и держался подальше от сплетен столичных салонов, не случайно упомянул о христианстве с «женской похотью». Тем самым он дал понять, что был наслышан о «завете свободы», провозглашённом новоиспечённым проповедником «святого сладострастия». В доморощенной Церкви супругов Мережковских этот завет сильно напоминал ему хлыстовский культ.
Есть люди, которые пользуются религией для злых целей <…>, но есть и такие, которые пользуются ею для забавы, для игры: Мережковский и т. п. —
записал Толстой в своём дневнике.
Переживал ли Толстой от постоянных нападок Мережковского и других своих критиков? Конечно. переживал! Внешне старался не подавать виду, но в разговорах часто не мог скрыть своих чувств, сетовал, огорчался… Его сын Лев Львович вспоминал, как в марте 1903 года в Ясной Поляне, когда в беседе с писательницей Л. И. Веселитской были упомянуты Розанов, Мережковский и религиозно-философские собрания, Толстой с горечью обронил, что Мережковский его ненавидит. «Веселитская на это возразила, что Мережковский вовсе не ненавидит отца, но что он [Мережковский] вообще очень бестолковый мыслитель».
Разговор Толстого с секретарём Валентином Фёдоровичем Булгаковым от 24 декабря 1909 года, записанный Маковицким, ясно показывает, насколько болезненно писатель воспринимал нападки Мережковского – вплоть до вытеснения последнего из своего сознания. В тот день Лев Николаевич даже слукавил. После того, как