Мережковский считал, что в духовной истории человечества противостоят друг другу два противоположных начала, две бездны – духа и плоти, христианский бесплотный аскетизм и язычество. И только синтез этих двух несовершенных начал, образование «духовной плоти», может преодолеть их разделение. При этом Толстой, по мнению философа, является тайновидцем плоти, тогда как Достоевский – тайновидцем духа:
Так же, как Л. Толстой в бездну плоти, заглянул Достоевский в бездну духа и показал, что верхняя бездна равняется нижней, что одну ступень человеческого сознания от другой, одну мысль от другой отделяет иногда точно такая же «пучина», «непостижимость», как «человеческий зародыш» – от небытия.
Себя же философ, очевидно, причислял к тайновидцу нераздельной – «святой» – плоти.
Не утверждает ли Христос равноценности, равносвятости Духа и Плоти?
задаётся вопросом пророк Третьего Завета, уповая на «духовную революцию» и грядущую Церковь Плоти и Крови:
Не наступает ли ныне и ее черед? Не будет ли и она призвана к некоторому великому действию, в которое, может быть, и «вместится» никем не вмещенное слово Господне о Святом Духе и Святой Плоти..
Разумеется, в глазах Мережковского истинный, то есть разоблачённый, Толстой – этот вещий «тайновидец плоти», предстаёт как «великий язычник»:
Но истинный Л. Толстой, великий язычник, <…> не отпадал, да и не мог бы отпасть от христианства, уже по той причине, что он и не был никогда христианином. Язычество истинного Л. Толстого есть нечто первородное, первозданное, никакими водами крещения не смываемое, нерастворимое, потому что слишком стихийное, бессознательное. Говоря грубо, но точно, Л. Толстого христианство «неймет»; вода крещения с него – «как с гуся вода». Не то чтобы он не хотел христианства; напротив – он только и делал всю жизнь, что обращался в христианство.