Кумир

***

Суета и тлен всё! Какие слова, и какие верные! Яша давненько смотрел советский фильм «Андрей Рублёв» и всё позабыл напрочь. А вот эту фразу, высказанную каким-то дьяконом иль схимником, иль хрипуном, помнил, как дорогу домой. Яше всегда было дико интересно: хорошо это или плохо, что всё тлен и суета? Но ответ так и не пришёл. Затаился где-то под кустом или травинкой, и забыл прийти.

– А ты как думашь? – не сбавляя шага, спросил Яша. Гвидон всеобъясняюще тявкнул.

Суходольное пастбище растекалось широким раздольем перед лесом. Многолетняя тутошняя трава имела особый запах. И мятная свежесть, и ягодная сладость, и первое молоко, и широкая степь, и вечность. Целая помесь запахов, среди которых потеряешься, пропадёшь – и сразу на небеси можно.

И если бы не органический запах животных испражнений, если бы не паразитная мошкара, пробирающаяся под самую кожу, если бы не мучительно изжаривающее солнце, может, Яша действительно полюбил бы голые равнины скотного выгона. Невозможность скрыться где-нибудь под ивовым навесом или разлечься на перине мягкой травы, а тем более, словить какого зверя, убивала всю прелесть.

Гришку он нашёл у сухостойного, почти облезшего куста боярышника, недалеко от лесополосы.

– Добрый день! – обращая на себя внимание, крикнул Яша и тут же вляпался в свежую кучу. – Баско! Брыдкая курва!

Гришка рассмеялся.

– Да вы радуйтесь, Яков Богданович! Считайте, вас земля поцеловала.

– Та ежи б я так челомкался, меня б все бабы боялись. Я тобе друг’а твово привёл.

Гвидон уже нёсся к хозяину с душевным лаем.

– Гвидон! Вернулся! – Гришка поднялся и в порыве припал к собаке. – Живой! Целый! Невредимый!

Яша, морщась, отирал ботинки о стебли люцерны. В лесу испуганно застрекотала сорока.

– Спасибо вам большое, Яков Богданович! – мальчишеские глаза искрились благодарностью и неподдельной признательностью. Яша непроизвольно улыбнулся и сел рядом, обрывая изогнутую ветку боярышника. Ягоды ещё не созрели, но уже налились, крепко и тяжело оттягивая куст, словно тысяча женских грудей. Яша подкрутил ус.

– Где вы нашли Гвидона, Яков Богданович?

– В лесу. И я б сказовати, шо это он меня нашёл. Хороший у тебя цуцик, его б на охоту брать.

– Цуцик – это собака?

Яша кивнул, смолчав про медвежью лапку. Он отдавал себе отчёт, что впадает в пустые суеверия, но всё-таки верил в особую силу, двигавшую последними событиями. И верил, что Гришка был каким-то необходимым элементом, должным указать ему путь дальше.

Гришка Флоров, школьник-подросточек, работал у Яши и его матери пастухом. Он прилежно учился в школе, у него было добродушное светлое лицо и непокорный квадратный подбородок, жёсткое выражение, смягченное серо-зелёными глазами – лицо простого работяги. И обращался к Яше не как остальные «Яшка» или просто «Эй», а прибегал к официозу. Это всё, что знал о Гришке Яша, и этого было достаточно.

– Спасибо вам большое! Я вам кулебяку принесу. Она вкусная. Во всех Тупиках такой не найти! – Гришка не переставал счастливо гладить весело подрагивавшего пса. Яша рассмеялся, от нечего делать обламывая боярышник. – Как вы нашли меня?

– Ты шо думашь, я не знаю, хто у меня скотарём работает и где? Грошь мне тогда цена как хозяину. – Снова затрещала сорока. На самом деле, Яша вызнал у матери, чей был пёс, и где искать хозяина-мальчишку. Немало мать подивилась, что он проявил интерес к батраку. В кой-то веки.

Разговор шёл так же плохо, как цебуля¹⁶ под водку. Яша вздохнул.

– Шо это у тобе? – уцепился Яша, ткнув пальцем в пучок ржи, перепоясанный и бережно положенный около Гришки. Мальчик подобрался, прикрыл ладонью.

– Это так, ничего.

– На г’адание какое или обряд? Я ког’да на охоту иду, тоже слова особенные приговариваю. Но рассказать про них не мог’у. Секрет. – И доверительно подмигнул. Гришка усмехнулся, но глядел так же испытующе.

– У нас же сегодня по старому обряду Прокопьев день, – медленно пояснил он, заглядывая Яше в глаза. – Я ходил на покос ржи. Взял пучок с первого снопа, сохраню до осени. Это чтобы урожай был хороший. Потом принесу в дом. Это, чтобы дома всё ладно было. Вымету им сор в сентябре.

– То-то я г’ляжу, у нас неурожаев не бывати.

– Это да. Я же не первый год делаю. Как бабушка показала. После того голодного года пару лет назад. С тех пор так и делаю.

Яша задумался. Всё это было интересно только в силу недавно произошедшего. В другое время он бы уже уснул под такие непрактичные россказни.

– И много ты таких полезных обрядов зноваешь? – спросил он. Гришка нахмурился, сощурился, посмотрев на раскалившееся солнце среди облаков.

– Да как-то и вспомнить не могу.

Гвидон залаял яростно и взволнованно, в неясном настроении бросился к рогатым, пасшимся у холмистого горизонта. Всё это было неспроста.

– Я знал, что Гвидон вернётся, – признался Гришка, сжимая колени. – Он умный, не потеряется. И мой самый верный друг. С ним не пропадёшь. Это верно, что на охоте он бы сгодился. Он и в пастушестве полезен. Я вот вспомнил такое поверье. В старые времена русы же не в одного бога верили. И был у них такой бог в виде собаки. Он как бы охранял скот и поля с выращиваемыми посевами. Со злаками всякими. Я вот так смотрю иногда… А чем Гвидон не эта собака?

– Ну, хотя бы тем, шо он кобель, а не собака, – мрачно заметил Яша. – А еще тем, шо у той собаки крылья есть. И зовут её… то ли Симаргл, то ли Переплут.

Гришка с удивлением расширил детские глаза, как будто перед ним чудо божественное свершилось.

– А ты думал, я вашу русскую историю не учил? – злорадно торжествовал Яша. – Все вы, кацапы¹⁷, с одного поля…

– Пойду я, послежу за скотом. А то там Нюрка что-то отстала, – смущённо объяснил Гришка, поднимаясь. Его тень, тонкая и высокая как жердь, упала на Яшу и будто перекрыла весь мир. Яша вздрогнул, почувствовав за собой вину. Обидел он мальчишку, и тот решил быстрее ретироваться.

Облака, похожие на перья, воздушные и разлатые, облепили солнце. Усталость и разморённость разом напали на Яшу. Слышнее стал перезвон балабонов и тише – мычанье коров.

«Динь-дон. Динь-дон. Динь-дон». Суета и тлен. Тлен и суета. Может, просто выдумка. Или же судьба.

Снилось всё то же пастбище. Но без скота и без пастуха. Небо было тёмно-серое, и тучи плыли прямо на Яшу, разлёгшегося у куста. У куста плакун-травы, разросшейся к небу сиреневыми цветками, как зубья короны. Стебли были высокие, плоды крупные и липкие. Плакун плакал, и его капли падали на лицо Яше.

Он проснулся, хотя и не спал. Тучи потекли быстрее, стали темнее, выявив огромную тень крыльев.

Резкий порыв ветра заставил Яшу подняться. Во-первых, Симаргл все-таки оказался кобелём, что доказывало причинное место. Во-вторых, он был раз в десять больше Гвидона. В-третьих, он был овчаркой, и эта деталь поразила Яшу больше всего. В вышину в нем можно было насчитать саженя два-три, глаза неожиданным образом были обычными, хотя Яша представлял, что они должны светиться, как у псов Баскервилей. Но они были карими и такими огромными и бездонными, что человек мог бы уместиться в них и потонуть, как в чане, полном звериной свирепости.

«Динь-Дон», – скорбно, отдавая плачущим эхом, зазвенело невесть где.

– Узнаёшь звон? – спросил Симаргл. Голос у него был густой и басистый, помноженный на суровость. Как будто сама земля или небо заговорило во всю мощь глотки. – Узнаёшь звон?

– Нэ. Шо це?

– Слушай.

«Динь-Дон».

– Монастырь наш в деревне.

– Он уже не ваш. И не в деревне. И ты тоже.

– Я тоже не ваш? – подшутил Яша.– Причем тут я?

– Кто ты?

Всё вокруг забрызгало слезами плакуна.

– Я Яков Богданович Рубан. Проживати я рыболовлей и охотой. И ничуть не считаю, шо це есть потребительство. – Яша ощущал себя подсудимым, который, как в настоящем суде, не совсем понимал, за что его судят.

Симаргл покачал головой, и ветер вокруг него завился кудряшками. Ответ ему не понравился.

– Кто ты?

– Я Яков Богданович Рубан…

– Где ты родился?

– В Киеве. Там жил батька.

– Где ты рос?

– Под Московией. Тут живёт моя мать. – Наконец, Яша подумал, что уловил общее направление мыслей и опустил глаза. Смотреть на огромного сурового пса снизу вверх и без того было сомнительным удовольствием, а теперь стало совсем невыносимо.

– Кто ты?

– Не знаю.

– Где ты родился?

– В Киеве.

– Где ты рос?

– В Тупиках. Но и Киев когда-то был столицей не Украины, а Руси… – не сразу до него дошёл смысл собственных слов. Батька бы пренебрежительно выдал: «Обрусел», а мать, пожалуй, ничего бы не сказала, только по-лисьи улыбнулась. – Это ещё нишо не значит.

Снова звон разнёсся по пастбищу, перекрывая прочие звуки.

– Монастыря уже нет, – огласил приговор Симаргл.

– Шо це вдруг?

– А ты есть?

Яша промолчал и сник. Бог не бог, а Яша дурак что ли, чтобы с ним как с дураком говорили?

– Ну, хватит! – скомандовал он. – Докучаешь без толку.

– Полетишь? – перебил пёс.

– Полечу, – как-то облегчённо выдохнул Яша, до конца сам не зная, на что подписался.

При всех габаритах Симаргл развернулся удивительно легко, словно весил меньше кило. Лёг грациозно по-кошачьи, по-птичьи поджав крылья. Яша долго не думал. Вообще не думал. Ни о чём.

Поначалу запутался в длинной шерсти, а потом понял, что за неё надо цепляться, как в детстве за сучья деревьев. Так и вскарабкался. По пути разглядев нечто чёрное. Если у бога были блохи, то и они были божественны – такого размера, что могли бы откусить Яше голову, но видимо, божественная кровь была вкуснее.

Когда-то давно – так давно, что, пожалуй, было неправдой – он мечтал стать лётчиком. А вместо этого стал попутчиком. Это рассмешило и расслабило его настолько, что он слегка заскользил по холму позвонка и чуть не слетел. Высоту они набрали даже быстрее МиГ-31, Яша и глазом моргнуть не успел, как их окружил сонм облаков.

Много в каких фильмах показывают полёт на птице или драконе. Но в реальности всё не так. Не было желания зачерпнуть облако рукой и завизжать от восторга. И хоть Яша не страдал боязнью высоты, сейчас он думал только о тысячах метрах под собой и о том, что ноги, как ни поставь, скользят. Он принял позу охотника, представив, что завалился в траве и выслеживает тетерева. Вот только Симаргл не походил на неповоротливого индюка, а его влажная жёсткая шерсть – на заросли. Яша ощущал себя скорее жуком на спине того волка, который обитал в чащобе Тупикового леса, и которого он давненько поставил целью пристрелить.

Они летели выше и выше. «Ему не хватает чувства меры», – удручённо подумал Яша, совсем лишаясь опоры и переходя в вертикальное положение.

К солнцу. Они летели прямо к солнцу. Он понял это, когда первая капля пота стекла по лицу. А потом глаза заслезились от ужасного жара. Пёс разогнался, и мир, вращаясь, как глобус, вспыхнул под зеницей солнца.

Стало непереносимо. Яша понял, каково рыбе, вялящейся на летнем зное. Солнце стало таким огромным, что они точно должны были уже вылететь в космос, но небо сохраняло глубокий синий оттенок. Яша закричал, у него плавилась роговица, сушились губы, и кожу разрывало от ожогов. Не выдержал и разжал захват. И полетел прямо в солнце. Или все-таки в котлы глаз Симаргла… Уже трудно было разобрать.

Только когда плоть солнца соприкоснулась с телом Яши, оказалось, что это церковный золотой купол. Купол разбился, и Яша упал, пустив пыль по мраморному полу. Наскоро отдышался и поднялся. Место было заброшенное. Это была церковь, стоявшая на отшибе Тупиков, и знакомые пейзажи в разбитых окнах свидетельствовали о том.

Яша поёжился. Не нравились ему храмы и божьи дома. Воспоминания о прошлых грешках начинали ворошить душу. Вот он крадёт у мамки деньги, чтобы купить ружьё. Посреди ночи душит соседского гуся за кошмарный гогот. Портит молодых девок. Яша схватился за голову, унимая злокозненные картинки воспоминаний.

Он был не один. Бабёнка в красном оборванном русском сарафане что-то царапала на стене камешком. На голове у неё был расписной венец, волосы спрятаны под белой тканью до плеч, обрамлённой жемчужными обнизями. Лица не было видно, как не было наверняка слышно, что она бормотала себе под нос. Когда она привстала, Яша заметил военные совдеповские сапоги под юбкой и присвистнул.

– Хто такая бушь?

– Покамест Предславой звали. Святая великогрешница. Токмо святой меня так и не признали. И греха настоящего не совершала.

– Это как?

– А ты как суеверным неверующим стал?

– Дрынкалишь¹⁸ больно много. – Яша подкрутил ус и уселся на выбитую колонну. – Княжной бувати, значит?

– Была княжной. Опосля померла. – Она закончила своё дело и села напротив. Тень из-под дыры в куполе скрыла её лицо. «Говеть = гореть» прочел Яша её послание на стене.

– Почто ж святая? И почто грешница?

– Святая – за то, что свою веру и себя от врагов сберегла. А грешница – что отца и веру его отвергла. У тебя сигаретки не будет?

Ничуть не смущённый, Яша сунул руку в карман, вытащил пачку крепеньких, предложил княжне. На свету стала видна её рука – мёртвая, вылинявшая, как краска на монастырских стенах. Он так и не понял, как она подкурила сигарету: огонь появился словно из пальцев – по одному мановению, ни звука кресало или серников.

Яшу слегка развезло от табака, и это доказывало, что всё творится наяву.

Сигарета догорела до самого основания и чуть не коснулась пальцев. Интересно было понаблюдать, что мёртвой коже от горящего пепла будет. Но княжна, не глядя на руку, бросила папиросу.

– Гутаришь, шо ты святая великог’решница… Шо ж за вера у тобе?

– Хвалу я воздавала Ладе и Маре. И требу им клала. Любовь им отдавала. А в дни Красной горки я Лёлей бывала. Меня все крестили дщерью великой. Красавкой была я поболе других.

– Шо ж за вера у батьки твово была?

– Он в Перуне веровал. И мы все тоже. Опосля токмо взбрело отцу что-то, и он покрестился. А нас всех «погаными» прозвал. Подручники¹⁹ за ним пошли. А мы, дети-поганые, так со своей верой и остались, не захотели креститься. Как он помер, братья распри за́чали. Много крови полили. Я за младшего стояла. Я ему и помогла Великим князем стать. Ды когда супостаты явились, они и катуну²⁰ его забрали и меня тоже. Токмо брат как Великим князем сделался, про нас не вспомнил. Новую катуну завёл, крестился и веру старую, матери нашей, забыл. А я не забыла. Царь польский на остров меня посадил. Новому богу учил молиться. Токмо я всегда за старых богов была. Поганой была, поганой померла.

– У вас завсег’да так с Россией было, – отмахнулся Яша. – Скока ей вер навязывали, скока моралей. И всё принимала, всё перенимала. И чужое, и своё – всё в одном котле варится, кипит. Страшно уже пробовать варево это. А вот стоит же она, такая-рассякая, всё принимающая, и ещё скока простоит.

– А ты, неверующий, чем согрешил?

Яша присвистнул:

– Да знаешь, поболе, чем ты-то. Людей не бил. Зато воровал и обманывал сколько. И не жалею, и не каюсь. Так оно, значит, надо было, и горевать поздно. И баско!

– Что за «баско» такое? Любо тебе аль плохо? Не пойму.

Ёмкое, как хлопок по столу, ободряющее «баско²¹» заменяло Яше и матюки, и выражало красоту, и радость, и негодование. Но он никогда не задумывался над его значением.

– Батька мой так говорил. Я и перенял.

– А много в тебе батькиного?

– Дюже много. А в тебе?

– И от отца, и от матери хватает. Дай-ка ещё закурю. Так давно цигарки в роту не держала.

– Дюже много ты куришь.

Он намеренно коснулся её руки, пока передавал сигарету. Ладонь была холодной, слегка мокрой и почти просвечивала на свету.

– Ты утопла, – догадался он.

– Сама скинулась. Ждала брата в плену у польского царя. Долго ждала. Терпела долго. А потом как узнала, что брат новую катуну завёл, при живой прежней, что новую веру принял, так не выдержала. Сбросилась с окна в озеро у острова. Чего напраслину гнать? Давай о тебе. Говоришь, не горюешь из-за грехов своих. Скажи тогда, зачем кумира поставил? Зачем вызвал его, оже помогать не собирался?

– Я не вызывал никог’о. Мне столб деревянный дед отдал в расчёт за рыбу. А я шо? Я рад, вещь баско хороша. Чай бы не поставить г’де? Любоватися. А потом как в лесу наших супостатов приметил, так и решил припугнуть и собе развлечь.

– Ты возвеселился, а отвечать за то кто будет? Расплачиваться тоже надо. Лапку держишь, а в ней сила. Бери да с пользой применяй.

– А ты поможешь мне?

– А я чего? – Она чиркнула невидимыми серниками, и рядом зажегся примус с пометкой «Комоедица», почерневший от копоти, и облезший от едкого пламени. Лицо у княжны было тонкое, глаза чуть раскосые, как у лани, длинный тонкий нос и узкие поджатые губы.

– Ты себе сам поможешь. И ей.

– Кому?

– Берегине твоей. Аль не помнишь, как сбросил её?

Яша начал задыхаться. В горле спёрло, невидимая петля затянулась на шее.

Качался, шепча свои крамолы, камыш. Сипло пела луна с седым ореолом волос. Одинаково узкая в плечах и бёдрах фигура застыла на причале. «Ты спесив и дик». Она отвергла его. Гордыня ломается больно. Хрустит, как ломкие сухие кости. Так же хрустнул её позвоночник, когда он толкнул её , попав пятерней между лопаток. Тело упало и почти неслышно соприкоснулось с водой.

– Неправда. Я не делал тог’о.

Когда Яша открыл глаза, храм цвёл красочными иконами и горел множеством свечей. Как будто и не разрушали его. С иконостаса сверкали очами святые, точно живые – в языках пламени.

Княжна тоже была чисто одета. В парадное платье из аксамита. На плечах висели бармы – расписной воротник со вставками икон. Только в её иконы были вписаны изображения других богов. Языческих. Догадался Яша. Он вгляделся в её лицо. Сглотнул ком. Василиса смотрела с колким укором.

Свечи потухли, всё вокруг заполнила вода. Они будто оказались на дне океана, и сверху тонкая струя света пронзала затопленную церковь.

– Обрыдло всё, – уязвлено признался Яша и тут же проснулся.

Гришка оглядывал его обеспокоенно и участливо.

– Я не стал бы вас будить, Яков Богданович. Но солнце сильно печёт. Вы как?

Яша проверил карман на наличие лапки. Он чувствовал себя заключённым, впервые за десятки лет вышедшим на свет и прозревшим.

– Добрэ ²². В кой-то веки всё добрэ.