3 Рациональность и ее отсутствие
Нам всем очень льстит, когда нас считают рациональными существами. То есть целеустремленными, рассудительными, соображающими что к чему. Прагматическая деятельность требует всех этих качеств. Поставив перед собой цель, человек нагружает свой рассудок, изыскивает возможности, распределяет средства, напрягает способности и – раз! – цель достигнута. Ему становится хорошо. В этом и заключалась его цель. Никто не станет напрягаться, чтобы ему стало плохо. И в этом также заключается смысл «большой», прагматичной рациональности – человек ставит перед собой такие цели, чтобы получить пользу или удовольствие. Только видя свою пользу, чувствуя ее своим нутром, человек способен планировать, выбирать, строить свою деятельность и в конце точно знать, что цель достигнута. Т.е. в основе рационально выбранных и рационально достигаемых целей могут лежать только ценности, проистекающие от №1, все то, что легко угадывается в рациональной сфере жизни – экономике, да и вообще в публичности и политике, хотя современную политику почему-то и не принято относить к экономике. Вся эта рациональная сфера очень разумная. Все там правильно, понятно, логично. Есть четкий личный интерес, есть понятный смысл, план, результат. Правда некоторые мыслители доказывают, что люди в рыночной экономике ведут себя неразумно – как стадо баранов, если выражаться точнее. Но это имеет очень простое обьяснение – они ведут себя самым разумным образом для тех обстоятельств в которых находятся – в обстоятельствах отсутствия информации, неуверенности в своих желаниях и чужих намерениях и, возможно, недостаточного умения наилучшим способом распоряжаться своим мозгом. Но даже просто тратя деньги без всякого смысла они поступают рационально, потому что тратить на себя – это все же удовольствие.
Однако следует признать, что ставить перед собой цель «хорошо жить чтобы жить хорошо», как-то пустовато. Конечно, природа заполняет эту пустоту приятными ощущениями, включая чувство превосходства над окружающими, отчего хорошая жизнь кажется наполненной глубоким смыслом. Найденный таким образом смысл, кстати, создает иллюзию сакрального знания, добавляя тем приятных ощущений. И все же, несмотря на всю разумность этих целей, нетрудно видеть, что полностью рациональные люди недалеко ушли от неразумных животных. Истинно рациональные люди стремятся к иррациональному. Туда, где нет личного интереса, понятного смысла, плана, а иногда и результата.
Ничего этого нет разумеется в иррациональной сфере. В этой бестолковой сфере люди действуют как бы без цели. Они не могут спланировать ресурсы, соптимизировать средства, приложить максимум усилий в нужный момент. В этот самый нужный момент у них вполне может пропасть желание вообще что-то делать. А все потому, что конечная цель, намечаемая людьми в такой деятельности не до конца осознаваема, не вполне осмыслена и, в силу этого, принципиально недостижима. Иррациональные цели берутся просто из желания сделать что-то эдакое, доброе – скажем, подсобить кому-то. Но откуда мы можем знать, что тому нужно? Он, бывает, не дурак так сразу признаваться. Да и то сказать, сам-то он всегда ли знает, что ему нужно? Если в основе действия свой интерес, он рано или поздно проявится где-то внутри – в чувствах, в ощущениях, в интуиции. А чужой не проявится. Никогда. Да и риск велик. Как можно быть уверенным в результате в мире, где от нас мало что зависит? Если стараешься ради себя – неудачу можно пережить. А как пережить, когда по неумению и неразумению обрушиваешь несчастье на ближнего?
Но надо же делать хорошее! И потому люди действуют по наитию. Это наитие – весьма коварная вещь. Если кто-то поручал работу дураку, он знает, сколько проблем возникает потом от его усердия. В чем причина? В том, что дурак не видит конечную цель – только промежуточную, а если и видит, то не знает как ее достигнуть – только что надо сделать, а если и знает, то не может – он выполняет только прямые и простые инструкции. А представьте, что будет если дать дураку волю?! Действия дурака – иррациональны с точки зрения умного. Но все мы такие дураки, когда дело касается благих деяний. Мы не видим цели, не чувствуем результата, не ощущаем пользы. Мы только убеждаем себя, что видим, чувствуем и ощущаем. Нас согревает то, что мы поступаем «правильно» – в иррациональном действии для нас на самом деле важна не практическая цель, а сам поступок, процесс, даже жест. Иррациональное действие выявляет мотивы и намерения – в этом его смысл. Чувства, толкающие к поступку часто оказываются важнее результата, даже если нам не хочется в этом себе признаваться.
Люди хотят поступать правильно часто не до конца понимая, что это такое – «правильно». Правильно – что-то эфемерное, инакое, но важное. Например – честь, долг, принцип. Единственное, что можно сказать точно, правильно – это когда лучше не себе. Но если мы уберем из картины «я» и свою пользу, что останется? Все остальные. И значит, конечная цель таких действий – всегда и только – чужая польза и чужая выгода. И соответственно собственный ущерб, потому что счастья, как известно, на всех никогда не хватает. Уж очень ценность №1 хрупка! Человек например, может думать, что он богач из богачей, пока не увидит действительно богатых, и в результате в один момент станет бедным и несчастным – с ценностями не шутят! Тем непонятней рассудку действия направленные на помощь другим в ущерб себе. Им и названия придумали какие-то иррациональные – самоотверженность, самоотречение, самоотдача.
Парадоксальность иррациональных действий люди заметили давно и выразили расхожей мудростью – «благими намерениями вымощена дорога в ад». Нарицательными также стали выражения «медвежья услуга» и «слепая любовь». А тот факт, например, что «излишняя святость Грецию погубила» намекает на вполне жизненно-здравую предпочтительность собственного интереса. Горькое разочарование неудачей иррациональной благотворительности вылилось в присказках «не делай добра – не получишь зла», «сделал добро – жуй дерьмо». Хорошо иллюстрирует вышесказанное и всем известная судьба одного чудака, распятого на кресте по причине такой же чрезмерной святости. Что, однако, ни мало не мешает продолжать эту тяжкую работу.
Как же иррациональная деятельность может иметь хоть какой-то прок? Причина в том, что иррациональный мотив удостоверяется не столько результатом, сколько тем, как другой человек, получатель помощи, интерпретирует этот результат. Его мнение, не наше, становится гарантией правильности выбранной цели, а его радость, одобрение – фактическим результатом. Мы полагаемся на другого в оценке результата и придания смысла нашим действиям, что конечно есть вопиющая иррациональность. Но что-то же мы еще стараемся сделать, кроме того, чтобы просто доставить радость? Мы стараемся увеличить ценность другого человека, поскольку это – естественный, нормальный и самоочевидное желание каждого вменяемого, рационального человека – в данном случае того, кому мы хотим помочь.
Однако, иррациональность в целеполагании влечет не только некоторую сумбурность в выполнении, но и, например, невозможность и ненужность прогнозировать более длительные последствия. Действительно, как нам знать, что человек дальше захочет делать со своей ценностью №1? И даже, стремится ли он к ней на самом деле? Может, он обнаружил в жизни нечто иное, нам недоступное? Да и сами выбираемые нами средства вполне иррациональны. Иногда, парадоксальным образом, в долговременном плане большую помощь может оказать отсутствие помощи, или суровое воспитание, или обидная правда, или иные горькие пилюли. Но такие средства не очень популярны именно в силу иррациональности. Последняя часто сочетает желание помочь с желанием проявить заботу, приблизить человека к себе, укрепить взаимоотношения. Можно спорить, что это уже рациональность, но на самом деле, это просто необходимость признания факта заботы. Иррациональность нуждается в нем, в отличие от ее противоположности. Свой интерес не требует подтверждения – он чувствуется. В своем персональном случае, человек может заставить себя принять и самое трудное решение, если оно необходимо. Иррациональность предпочитает цели, которые не столько повышают чью-то ценность №1, сколько угодны, приятны и нравятся предмету заботы. Ибо он, предмет, не всегда может оценить истинность нашего мотива – в конце концов в чужую душу не заглянешь. Необходимо доверие больше, чем самому себе. Человек своим согласием принять помощь должен удостоверить ее именно как факт помощи. Как бы поставить на поступок печать иррациональности.