2 Совесть
– Моральный компас
С появлением свободной воли человек потерял чувство «правильного». Или, скорее, приобрел чувство «неправильного». Животные всегда действуют правильно, не особо задумываясь от этом. Им некогда думать, у них и без того полно забот. Все их действия так или иначе направлены на конкретную пользу. Польза эта подсказывается инстинктами. Или чувствами. Чувства есть и у людей. Но разум, приобретя контроль на чувствами, одновременно приобрел головную боль – что теперь «правильно»? Руководствоваться чувствами больше нельзя – мы же не животные. Теперь разуму приходится направлять нас – но куда? Вместо чувств и инстинктов, у нас теперь есть этика, а также ее многочисленные механизмы, из которых самый известный и уважаемый – совесть. Совесть подсказывает, мучает и угрызает. Совесть – это и инстинкт, и чувство разума одновременно, это его моральная интуиция, возникшая от общения с себеподобными и с тех пор не дающая ему забыть, что «себеподобные» – такие же люди, по-настоящему счастливо ужиться с которыми можно только ценой постоянных упорных усилий. Это зеркало разума, отражаясь в котором, разум видит себя со стороны, видит как его воспринимают себеподобные. Сам разум когда-то возник как отражение себя в другом, совесть лишь упаковала источник этого отражения и поместила его внутрь, чтобы каждый раз не беспокоить посторонних – как там оно выглядит, с вашей точки зрения?
В принципе, моральный компас совести достаточно прост. Единственное правило, заложенное в нем гласит: «не делай другому худа» или «не причиняй вреда» или «не твори зла». В общем – «не заступай за черту». Размышляя над этим правилом, люди озвучивали его в самых неожиданных вариантах – и виде равенства всех перед Богом, и в виде Золотого правила, и в виде «категорического императива», и виде множества похожих принципов, обьединяемых требованием мысленного оправдания своих действий перед другими. Простота правила имеет и плюсы, и минусы. Плюс в том, что оно понятно буквально каждому, как бы туп он не был. Минус – оно не позволяет сколько-нибудь практичного применения. Действительно, какой практический вывод следует из того, что нельзя делать другому хуже? Любое действие всегда затрагивает кого-то бесчисленным количеством способов. Как бы человек не стремился творить добро, он, сам того не осознавая, обязательно делает кому-то худо, и часто чем больше человек стремится к лучшему, тем хуже результат. Путеводная звезда совести, таким образом, ведет нас в тупик.
– Детектор насилия
Если способы безопасно творить добро неясны, то ясно что никто не хочет добровольно оказаться в худшем положении. Ставить в него других, стало быть, насилие. Но это как раз то, что не нравится совести! Совесть, выходит, не в ладах именно с насилием. Но избежать насилия невозможно! Его призрачная природа ставит разум в тупик. Насилием может быть и многозначительная улыбка, и тонкий намек. Оно может быть неосознанным, непреднамеренным, косвенным, опосредованным. Принуждать можно очень изощренно – даже ничего не делая. Выбираясь из этого тупика, разуму приходится напрягать все свои способности к моральной абстракции, ибо что может быть абстрактней, чем размышления о том, как выявить все тонкости человеческого взаимодействия, как найти все его насильственные аспекты, как сделать так, чтобы всем – включая посторонних обитателей планеты, а то и других планет – не стало хуже? Но все эти рассудочные усилия – и поиск моральных истин, и размышления о природе этики, и практическая добродетельность – невозможны без совести. Востребованность ее говорит о том, что сами по себе абстрактные размышления тоже не способны руководить человеком. Жизнь сложна, а истина парадоксальна. Даже если рассудок сам по себе смог продвинуться в ее понимании, без совести с ее инстинктивным чутьем не может быть правильного. Совесть – это «чувство неправильного», она чувствует насилие. Она проникает в другого, по ту сторону черты, и чувствует ее нарушение, чувствует переход. Можно сказать, что совесть – это универсальный детектор насилия. Универсальное просто, а простота универсальна. Не умея толком направить, совесть зато умеет оценить результат. Как бы обоснованы и логичны не казались человеку его действия, совесть способна напомнить, что не только в логике дело, что логика ограничена, как и все наши остальные познавательные способности.
Может показаться, что связь между совестью и насилием притянута за уши. Действительно ли худое всегда результат насилия? Ведь бывают, например, ситуации, когда добровольно согласованные действия – без насилия в его привычном понимании – приводят к ужасным последствиям и вполне могут вызвать угрызения совести. На это можно ответить, что подобная ошибка планирования – свидетельство того, что участники навлекли на себя силы вне их контроля. Тот факт, что это сделано добровольно, не означает, что этих сил и, следовательно насилия, не было. Оно произошло, хоть и непреднамерено, вызывалось конкретными действиями участников, да еще отягощалось их недостаточной продуманностью. Откуда и угрызения.
Или, скажем, другой случай – человек пообещал сделать кому-то лучше, но потом не смог или передумал. Совесть неспокойна, но почему? На мой взгляд, обещание блага – уже благо, так же как ожидание блага иногда большее благо, чем последующая реальная благость. Так что совесть тут права – отказ в благе аннулирует предыдущее благо, мечты оказываются попраны, а вся затея оставляет чувство горечи, недоумения и даже, возможно, желание поквитаться. Человеку явно стало хуже, пусть и не сразу.
Еще сильнее угрызения совести, когда человек не смог реально помочь, не спас, не проявил геройство. Но тут насилия с его стороны точно нет. Как же так? Разгадка в том, что совесть настолько древний механизм, что коренится еще во временах тесного коллектива, где все отношения были личными, а жизнь сплошь пронизана насилием. Тогда каждый нес ответственность за всех и попытка уклониться была чистейшим насилием. А вот с посторонними совесть не очень умеет работать. Действительно, многих ли она будет мучить за то, что где-то кто-то умер от голода? А ведь наверняка каждый мог бы сделать что-то, чтобы такого не произошло. В этой тесной привязанности к личной сфере – еще одно серьезное ограничение совести как этического механизма. Проникнуть по ту сторону черты ей удается только когда человека видишь и чувствуешь. С посторонними совесть частенько молчит.
– Молчание совести
Но бывает, и не только с посторонними. Если она умерла, если не родилась, если виновник блюдет только свои интересы, плюет на других – это не наш случай. Мы же говорим о людях. А с людьми бывает, что принуждают во благо, из той самой любви. Совесть тут скорее всего скромно молчит, зато насилие – громко торжествует. В чем же причина молчания?
Можно выделить три случая.
1) Насилие во благо насилуемого. Как хочется исправить несовершенство мира и сделать кого-то счастливым! Разве это не благородная цель? Проблема в том, что свободного человека нельзя принудить к счастью. Принуждение людей во имя их блага крайне сомнительно с точки зрения этики. Нормальному человеку это претит. Увы, нормальных в этом смысле людей немного. Большинство отлично уживается с мыслью о принуждении посторонних людей к их благу. А ведь как просто обойти тут моральные затруднения. Достаточно только познакомиться поближе с человеком и поинтересоваться – а хочет ли он такой помощи? Если человек хочет насилия, потому что ему так легче жить, требует насилия, потому что это ему нравится, просит о насилии, потому что сам не может справится со своими недугами – да ради бога. Но о чем это говорит? О том, что принять более-менее правильное решение можно только лично зная человека, выяснив его мнение, изучив его обстоятельства и заручившись его согласием, а значит к этике публичной сферы все перечисленное отношения не имеет. Забота о слабых и зависимых – дело глубоко личное.
Но до тех пор, пока публичная этика не станет такой, какой она должна быть – полностью нейтральной – общественное насилие во благо незнакомых людей принимает формы государственной политики, убедительно оправдываемой солидными теоретическими построениями. Например, принуждение к публичному благу – от создания инфраструктуры до охраны культуры – обьясняется теориями, представляющими людей рациональными эгоистами и злостными безбилетниками. Теоретики рациональности не любят уточнять, что принуждение как раз и воспитывает безбилетников. Благо насилуемых используется как оправдание и более отвратительных форм насилия. «Реабилитация» преступников, наркоманов, алкоголиков и других психопатов, социопатов и сексопатов, неотличимая от изощренного наказания или даже издевательства, безусловно идет им на пользу. А давно ли мы не слышали, что военные действия в другой стране необходимы для освобождения ее народа, построения там демократии и внедрения прав человека, женщин и животных? К счастью, совесть в этом месте перестает молчать. Хотя, как сказать…
2) Принуждение бывает во имя блага третьих лиц, которых необходимо брать под защиту без их согласия. Например, веским основанием запрета наркотиков является соображение, что их потребление увеличивает преступность от которой страдают и сами зависимые, и посторонние. Конечно упоминание того факта, что преступность увеличивает сам запрет, противоречит логике насилия. Другой пример – защита нерожденного, а то и рожденного ребенка от его родителей. Как и в случае 1), тут на сцену выступает некое высшее благо в виде морального абсолюта – демократии, безопасности или прав невинных посторонних.
3) Но самым универсальным является насилие ради блага насильника. Из любви к себе, родному. Конечно прямо в этом признаваться нельзя, тут совесть скорее всего не будет молчать. Дабы ее заглушить, насилие опять творится во имя «высшего блага». Что это такое? Разумеется, всякое подобное «высшее благо» – откровенное фуфло, отпочковавшееся от древних моральных инстинктов «мы-они», опирающихся на пользу и вред перекрашенные в добро и зло. Добро – это, конечно, мы и все как у нас, а зло – это чужие, где все через одно место. Когда чужие выкрашены в черный цвет, остальное – дело техники. Искоренение зла требует насилия, которое охотно оправдывается совестью. Насилие над посторонними выглядит очень правильно, если осуществляется во имя идеалов, добра и морали. Конечно такая дикость, как физическое истребление, в наше просвещенное время не проходит. Совесть берет потихоньку свое. Ныне предпочтение отдается перевоспитанию и контролю.
Но при чем тут «мы-они»? Может и правда, дело в высшем благе? Что касается высших благ, идеалов и добра, то мы до них еще доберемся. Что касается «мы-они», то тут все просто. Мораль обьединяет людей. Люди предпочитают жить со «своими», так им безопаснее и комфортнее, больше уровень понимания и доверия, не говоря о повышенной самооценке, психологическом комфорте и чувстве глубокого удовлетворения. И это – вполне ощутимое, хоть и не материальное, личное благо. Свободные люди создают подобные коллективы добровольно. Они ищут единомышленников и общаются с ними. Моралисты предпочитают переделывать других, не сдвигаясь с места. Принуждение к культурным нормам, оправдываемое хранением традиций, заботой о нравственной чистоте, а и то бесхитростным откровением сверху – это, разумеется, не воспитание, культивация или улучшение морали. Контроль над людьми, навязывание им дурацких стереотипов и предрассудков, не имеет к улучшению морали никакого отношения.
Хотя дилемма «мы-они», как и личный интерес, тут довольно очевидны, моралисты предпочитают верить в свои благодеяния и эта вера позволяет бесконтрольно расти личному интересу, охватывая уже и материальные блага. Так, чиновник, жаждущий власти и привилегий, полагает, что его забота о народе – тому на благо. Инвестор, беззастенчиво эксплуатируя, думает, что его инвестиции – благо для нищих из далекой страны. Поп, промывающий мозги и собирающий пожертвования, верит, что спасает души. Сержант, продвигаясь по службе и ломая призывников, считает, что воспитывает из них солдат и защитников родины. Страж порядка, делающий карьеру на ловле проституток, воображает, что очищает общество от скверны.
Как мы видим, совесть не только ведет себя скромно в публичной сфере, но и часто подавляется рассудком. Поломку этого морального механизма можно обьяснить тремя причинами. Во-1-х, безличным характером общественного насилия – посторонние люди редко вызывают какие-то эмоции. Совести необходимо не просто знать о другом вообще, но и вполне конкретно осознавать его положение. Это в большей степени личный механизм. Во-2-х, массовые коллективные убеждения, общественное мнение и идеологическое давление способны заглушать голос индивидуальной совести. Под покровом таких убеждений скрывается наследие мрачных времен – коллективный альтруизм, ныне использующий отьявленную ложь для оправдания своего бессмысленного существования. Совесть оказывается бессильна против своего прародителя, многократно усиленного массой. «Чужие» (или те, кто стал таким под давлением коллективных убеждений) = «плохие» и к ним совесть равнодушна. В-3-х, абстрактные моральные идеи у многих людей оказываются более сильным механизмом, чем моральная интуиция. Возможно, есть люди с недостатком совести, которые компенсируют его своей, тоже впрочем неизбыточной, рассудительностью. В поиске правильности они чрезмерно полагаются на чистый разум и авторитетные идеи. Что приводит нас к моральным абсолютам.