Удивительно, что столько лет люди умудрялись обходиться ей одной, без долгих размышлений.
Зачем нужны размышления? Чтобы не заставлять совесть мучиться понапрасну. Если в отсутствии размышлений поиск норм представляет собой постоянную борьбу, то с размышлениями – борьбу спорадическую, способную время от времени сменяться одним только ненасильственным убеждением (рис. 5.2, точка В), а в перспективе вообще исчезнуть (точка С). Именно момент В можно считать настоящим поворотом к свободе. Традиции – это своего рода приобретенные инстинкты, отчего Эра традиций вполне может быть отнесена к био-эволюции. Совсем другое дело Эра ложных благ. Это уже работа разума. Размышления не только распознали насилие, но и позволили осознать необходимость его преодоления, чем воспользовались пророки, философы и идеологи, завалившие человечество своими вариантами ОБ, которые по большей части были ложными, хотя и живучими. Насаждение идей ОБ происходило путем сначала убеждения сторонников, а потом – насилия к несогласным, которое иногда оказывалось вполне демократическим, а иногда – немыслимо жестоким (рис. 5.3, справа). Но в любом случае очевидна роль разума не как инструмента удовлетворения любопытства и познания, а как орудия борьбы с насилием, где познание – лишь средство, хотя и существенное.
Если на первом этапе, в Эре традиций, детерминизм социального насилия преодолевался неосмысленно, то в Эре ЛОБ уже появилось понимание необходимости поиска «правильного» общественного устройства. Очень кстати оказалось и познание мира с целью преодоления детерминизма природного, который сильно ограничивал возможности построить общество изобилия. Голодные всегда будут драться за последний кусок хлеба, но сытые вполне могут расслабиться и заняться голосованием! Что же будет в свободном обществе? Вопрос о правильности устройства общества будет снят с повестки дня, останется только вопрос правильности норм, который сольется с вопросом изобретения новых ресурсов, неотделимого от дальнейшего познания природы. Вот тут-то разум наконец и развернется во всю свою мощь!
Полезно обратить внимание на корреляции между эрами и ценностями. В Эре традиций главенствует ценность №2 – другие люди, коллектив, а также накопленная мудрость, т.е. ценность предыдущих поколений. Эра ЛОБ – время перехода к господству ценности №1. Умы начинает занимать личность и личная свобода. Если перевести вышесказанное на язык «типов» договора, то поиск истины, равно как и создание благ, в Эре традиций осуществлялся путем нерыночного договора, в Эре ЛОБ – путем рынка, но гарантированного нерыночно найденными нормами. Эра свободы, хочется надеяться, позволит обойтись только этичным рынком/договором.
– Главный механизм этики
Все это хорошо, но никак не проясняет ни вопрос о целях, ни вопрос о способах их достижения. Разве размышления гарантируют нам правильную цель? Очевидно нет. Принцип отрицания насилия еще ничего не говорит о том как это сделать. Побороть то же земное притяжение, например, можно тысячью способов. Как угадать правильный? Да взять сами наши письма! Размышления – это то, чем мы занимались с первого из них. И где результат? Где истина?! Все, что обнаружили – совесть и другие моральные механизмы, которые и без того хорошо известны. Вместо истины мы обнаружили ОБ, которое настолько абстрактно, что если и манит, то в полную неизвестность. «В вечность», как мы это назвали, да еще пририсовали стрелку слева направо. Правда, мы нашли ФП. Но и он – лишь критерий результата, фикция, а не путь к истине. Надо бы исправить это упущение.
Когда мы рассматривали этику договора, мы не обнаружили ничего, что помогало бы движению именно вперед, к новым правилам и выходу за их пределы, а не бестолковому мельтешению на месте. Описанные механизмы предохраняли нас от насилия, от нарушения чужих прав и от ограничения чужой воли. Они указывали как не надо поступать, но не подсказывали как это делать. Они не позволяли смещаться со стрелы вечности, но не учили продвигаться по ней дальше вперед. Они требовали следовать нормам, но не говорили, где их найти. Самое большее, что мы от них добились – надо стремиться к обьективности, раздвигать черту и искать там смысл… Как говорится, быть за все хорошее против всего плохого. Но как? Как стремиться к №3, чтобы не промахнуться и попасть точно в цель?
Как органы чувств могут направлять нас в познании реальности? Никак. Они лишь предоставляют для этого возможность. Точно так же и моральные механизмы. Они лишь информируют о том, где насилие. Они, если следовать им абсолютно точно, приведут нас к полной неподвижности, да и то в мире ином, ибо само появление на свет – немыслимое насилие. ОБ, запуская их, служит им своего рода противовесом, заставляя крутится всю машину. Но в результате эта машина оказывается детерминирована. Мы не можем избежать этого рабства.
В чем же тогда настоящая свобода? В том, что мы не знаем, как она работает. Поиск целей, способов их достижения и оценки результатов не может быть обьяснен никакими механизмами. Потому вместо того, чтобы радоваться готовым механизмам, мы только и удивлялись парадоксам. Правилам и их нарушению. Единству и разнообразию красоты. Эквивалентности обмена. Абстрактности пользы. Устареванию нового. Исчезновению ценности. Путанности изложения… Так есть ли у рабов свободы выбор или есть только его видимость? Есть! Но не в том, куда идти, а как! Мы не можем отвертеться от ОБ, но каждому надо найти уникальный способ туда попасть – каким бы парадоксальным он не был. И можно предположить, чем парадоксальнее – тем лучше. В этом и заключается свобода.
Итак, по необьяснимой оплошности, мы упустили самую важную часть этики, а наша методология оказалась лишенной центральной опоры. Вернее, мы подразумевали ее, и даже обсуждали, но забыли назвать. Назовем ее «не от мира сего». Вот теперь ОЭ стала намного завершеннее! Что можно добавить к названию? Что эта часть этики ищет путь к ОБ, ориентируется в парадоксах и находит выход там, где его не может быть. Это умение увидеть в детерминизме то, чего в нем нет – бессилия. Без этой части преодоление детерминизма было бы невозможно. Детерминизм оказывается беспомощным, когда разум манипулирует им, использует его законы против них самих. Это – по-настоящему героическая часть ОЭ, ибо иначе как геройством такое нельзя назвать. Открыть, изобрести что-то необычное и необьяснимое, выйти за грань возможного. В основе любой созидательной деятельности лежит побег от насилия, но эта часть этики не только заставляет рано вставать и идти на работу, преодолевая лень, неудачи, безразличие и усталость, но и целиться прямиком в №3, забывая об обеде и дне рождения. В клинической степени она превращается в талант, гениальность, искру божью и огонь небесный. А в человеческой – в чутье, интуицию, прозорливость, воображение и прочие умения заглянуть за горизонт, невзирая на минутное и преходящее. Ибо истину можно найти только там.
Я даже не уверен, что говорю сейчас об этике. Тут этика так срослась с разумом, что их уже не отделишь. Те размышления, что оставляют впечатление правильности – часть этой части. Знание – это распознанное, а потому чуточку преодоленное зло. Вот почему, друзья мои, мы – друзья, хоть и посторонние. Все, кто пытаются размышлять – в глубине души этичные люди, а этичные люди в этом жестоком мире – друзья. Правда, не стоит придавать размышлениям не свойственный им вес, как это любят делать любители этого занятия. Вне обьективной этики размышления бесполезны.
Кстати о философах. Многие из них любопытствуют – как нам это удается, каким органом мы чувствуем неправильность мира, распознаем добро, творим красоту и совершенство? Да кто ж его знает! Насилие мучает, мешает спать и заставляет искать выход. Углубляться в детали бесполезно. Да и какая разница где живет эта часть этики? Мы ж не врачи. Главное, что это работает. Это – наше собственное «я» сама свобода, которая заложена в нас и которая проявляется в потребности ее постоянно утверждать.
– Предзаданность цели
Вот он – недостающий компас! Свобода сама указывает нам путь. Теперь понятно, почему мы до сих пор в дебрях насилия. Разве с таким компасом можно на что-то надеяться? Откуда в свободе определенность? Свобода предпочитает неожиданность, случайность, непредсказуемость. И тем не менее надеяться можно. Разум не просто угадывает правильное. Если бы это было так – каждый имел бы такой шанс. Однако, среди нас есть люди у которых это получается лучше других – истинные герои обьективной этики и кавалеры общего блага. Каждый из нас обладает своим «я», но не каждый способен сотворить действительно вечное. Каждый может учиться и накапливать знания, но не каждый способен ими воспользоваться. Разум, отталкиваясь от старого и ложного, находит новое и правильное загадочно и необьяснимо. Все, что мы можем сказать – он делает это не случайно, а значит цель каким-то образом предзадана. И одновременно – абсолютно свободно, потому что даже случайность подчиняется статистическим закономерностям, новое же не подчиняется ничему. Предзаданность и непредсказуемость не отделяются. Они обе – свойства свободы, две ее стороны.
Предзаданность цели означает, что движение к ней так или иначе предопределено. Новое будет обязательно сотворено, ОБ будет обязательно создано, красота обязательно появится. И прошлое подтверждает – все это, действительно, появлялось: и красота, и добро, и сам разум. Эта предопределенность организует усложнение материи и нашу целенаправленную деятельность, и чем дальше все вокруг само- и несамо- организуется, тем больше в окружающем мире нового и хорошего. До тех пор, пока свобода «в конце концов» не охватит все и из хаоса родится совершенство. Предзаданность свободы делает возможным существование обьективной правильности и истинного ОБ. Благодаря ей новое может стать обьективно полезным, а мы способны создавать благо, пусть и уму непостижимым образом.
Не следует путать предзаданность с детерминизмом – однозначно или вероятностно предопределенным гарантированным результатом. Или с телеологией. У движения есть не столько цель, сколько направление, которое прекрасно уживается с причинностью – свобода как цель целей имеет не больше смысла, чем детерминизм как причина причин. Или с фатализмом. Ничто не гарантировано, а если и гарантировано – то только в вечности. Там, в вечности, будет все, только к нам это отношения не имеет, поскольку вечность всегда бесконечно далека. Именно поэтому свобода – не цель в прямом смысле, которую кто-то выбрал. Бесконечное время означает, что все что может случиться, обязательно случится. А это и есть свобода – когда все возможно. Но такая предзаданность цели ничего не говорит нам ни о средствах, ни о путях ее достижения.
Предзаданность, хоть и относится к реальности, не поддается изучению. Да, нормы, регулирующие поведение людей, выглядят как аналоги законов, управляющих движением материи. Тот факт, что законы обязательны, а нормы – добровольны, ничего не меняет. Свобода требует этичности так же, как следствие требует причины. Но это не значит, что этика – падчерица науки, а ее предмет можно точно так же познавать, хоть и внешней стороной лба. Законы природы никуда не деваются и если даже какой-то ученый не повторит опыт нужное число раз и не свяжет концы с концами, все равно рано или поздно их свяжет кто-то другой. В этике, несмотря на ее обьективность, все иначе. Непредсказуемость лишает нас осмысленной надежды. Если нормы по каким-то причинам вовремя не открылись, следующей возможности можно ждать вечность!
Выражаясь красиво, если возможность – кусочек свободы в мире детерминизма, то предзаданность – кусочек детерминизма в мире свободы. А если некрасиво, предзаданность – грубый выход из парадокса, трюк, позволяющий совместить детерминизм и свободу. Это сочетание выбора с его отсутствием – сочетание детерминизма нашего стремления к благу, участия в договоре и подчинения нормам, с непредсказуемостью результата.
– Критерий истины
Если к цели нас ведет свобода, она же помогает в оценке результата, замыкая круг движения. Оценка всякой деятельности на предмет того, сколько в ней было насилия, а сколько новой свободы, возможна только договором, поскольку ни то, ни другое не бывает индивидуальным. Договор – генератор свободы, а консенсус – самый верный критерий ее подлинности. Рассмотрим этот процесс подробнее.
Если я не ошибаюсь, существует два типа договора – рыночный, преодолевающий природный детерминизм, и нерыночный, помогающий устранить социальное зло. Поскольку нерыночный договор несет в себе элемент принуждения, истинность новых норм рано или поздно должна быть подтверждена в процессе последующего добровольного обмена. Иными словами, истинное благо всегда попадает внутрь пирамиды и удостоверяется успешным рыночным договором, как видно на рис. 3.6. Но и внутри пирамиды блага могут быть более или менее истинными. Как договор это определяет? Тем, что адекватно оценивает обьективную пользу. Чем ближе к ОБ, тем истинней. Если творец опирается на свою субьективную творческую фантазию, то ценители – на свои не менее субьективные, но уже гораздо более обьективные чувства/понятия вечного, совершенного и т.п. Почему более обьективные? Потому что они посторонние. Но опираются не только и даже не столько на них. Оценивая новое, люди прежде всего отвергают известное, в виде безобразного, отвратительного, вредного, унылого, пошлого, бессмысленного. Это все – насилие, которое прекрасно ощущается субьективно. Можно сказать, что свободу мы чувствуем через ее отсутствие и потому насилие как и свобода – одно на всех, а значит вполне доступно договору. Договор решает не только математическую задачу – обьединив мнения каждого, сделать из персональных оценок общую, но и этическую – сравнить людей и уравнять их оставив каждого уникальным. Ничто, кроме свободного договора с его замечательным ФП, на это не способно. И тогда деятеля может ждать успех, а может – неприятный сюрприз. Это и будет момент истины. Согласитесь, друзья, не испытываем ли мы нечто подобное, читая эти мои письма и вместе размышляя о свободе? Не кажется ли вам, что истина становится как бы ближе и понятнее?
Обьективная польза, будучи истинной, отвергает известное, а значит – и существующее. Но практичное – это и есть существующее. Уточним друзья этот момент. Рыночный договор оценивает практические блага, однако практичность весьма растяжима. Есть два вида целей, располагающиеся в противоположных концах стрелы времени (рис. 3.3). Те, что работают на опережающий спрос, можно назвать потребительскими, те, что на опережающее предложение – духовными (рис. 5.4). Первые удовлетворяют нужду, которая подсказывается существующим, повторяющимся спросом, это действия по образцам, согласно известным нормам, это трудовой и не очень творческий процесс. Под договором тут имеется в виду не конкретный заказ и обмен, а информация, уже сформированная рынком. Человек нацеливается сначала на норму, а через нее повторяет пользу. Истиной ему кажется соответствие норме. Но многократное повторение уничтожает полезность и вместе с ней – истину (т.к. норма здесь касается стоимости/цены, а цена идет вниз поскольку создание ценностей уничтожает их). Истинность практических благ оказывается обратно пропорциональна их полезности – старая истина, как и любое знание, давно потеряла актуальность. И это ведет нас к духовным целям. Во втором случае мы имеем чистое творчество, поиск новых благ, не обусловленных прямо существующими нормами. Новый результат всегда выводит из некого тупика, открывает новые перспективы, отрицает старое, плохое и вредное. И этим ощущением истинности доказывает свою неочевидную, но зато обьективную