Лицо иссечено временем, как древняя икона: глубокие морщины у глаз, тонкие губы, крепкий подбородок.
Длинные седые волосы были перехвачены кожаным шнурком, борода аккуратно подстрижена.
Взгляд – светлый, уверенный, но с какой-то усталостью, которую не скрывали даже глаза цвета поблёкшего янтаря.
Он говорил негромко, и всё же, когда произносил слово, в храме будто замирал воздух.
В его голосе не было ни страха, ни сомнений – только тихое знание неизбежности.
Для братьев он был не просто наставником, а совестью.
Он не приказывал – он просил, и от этого его слушались без возражений.
Считалось, что именно он знает истинный смысл Кассиорна, хотя никогда об этом не говорил.
Той ночью его руки дрожали не от страха, а от тяжести выбора – сохранить веру или сохранить жизнь.
***
Взглядом он нашёл человека в тёмных доспехах, стоявшего в тени колонны.
Тот ждал его распоряжения – молчаливый, словно часть камня, на котором держался монастырь.
Высокий, крепко сложенный, с широкими плечами и прямой спиной, он был в кольчуге, потемневшей от времени. На могучих плечах висел плащ, промокший от тумана.
Лицо обветренное, с короткой бородой и неглубоким шрамом на щеке. В глазах – ни страха, ни злости, лишь спокойствие человека, давно выбравшего свой путь.
Он не был монахом, но жил среди них столько лет, что его считали братом. Молился с ними, чинил стены, носил воду.
Никто не знал, что привело его сюда – поражение, клятва или искупление. Сам он об этом никогда не говорил. Но когда братство нуждалось в защите, именно он вставал первым.
***
Настоятель подошёл к алтарю.
Рыцарь выступил из тени. Тяжёлый шаг отозвался в каменном зале.
Они встретились взглядами – два человека, между которыми не нужно было лишних слов.
– Время пришло, – тихо сказал настоятель.
Рыцарь кивнул. Он уже знал, зачем его позвали, и потому в глазах не было ни удивления, ни вопросов.
Настоятель достал из рукава бархатный мешочек и амулет.
Секунду подержав их в руках, будто прощаясь, протянул рыцарю.
– Возьми, сын мой, камень и амулет – две части единого.