Крест

О пользе влажной уборки

Память людская избирательна, своенравна и капризна до безобразия, не зря само слово имеет женский род, что, несомненно, отражает и суть, и характер, и отношение к партнеру, – речь, естественно, о сознании. Когда же на голове от буйной шевелюры не остается ничего, кроме убеленных сединой висков, да и их, поредевших изрядно, уже несложно пересчитать по отдельным волоскам, хочется многое забыть и оставить на «песке времени» только самые сладкие отпечатки, но всплывает, как правило, постыдное и печальное, а героическое, напротив, не отыскивается по причине полного отсутствия такового. Впрочем, одну встречу, произошедшую со мной давным-давно, я помню прекрасно и в подробностях, доказательством чего и послужит дальнейшее повествование.

Случилось это на день поминовения усопших. Я, десятилетний мальчик, среди прочих министрантов³ отстаивал третью подряд мессу (канон позволяет подобное издевательство над паствой, а падре, фанатичный канонник, не упускает таких возможностей). Ноги подкашивались от усталости, и когда закончилась читка Святого Писания перед причастием, я готов был свалиться на пол, несмотря на дико выпученные глаза пастора, обещавшие за этакое преступление в стенах храма мгновенную анафему, костер и вечные муки в аду.

Слава Христу, пожертвовавшему нам плоть свою и кровь, раздача даров прошла быстро, и я все-таки очутился на каменных плитах апсиды⁴ прямо в сутане, но только в тот миг, когда двери храма закрылись за последним прихожанином.

– Ты, – зашипел падре, срывая с себя «ошейник раба Господа» и за шиворот ставя меня на ноги, – чуть не сорвал мне службу.

Старенькая комжа⁵ закряхтела в его стальных пальцах, готовая лопнуть и разойтись по швам, а зловонное дыхание священника, полагавшего чистку зубов дьявольским занятием, повергло меня в полуобморочное состояние, поелику робкое оправдание вылилось в жалкое мычание, принятое пастором, как и мои закатившиеся глаза, за издевку.

– Мыть, – заорал он истошно, – хор, боковые нефы и устои⁶, сколько хватит роста!

Священник притянул меня к себе вплотную, осклабился мерзкой пастью, полной полусгнивших зубов, и с театральным глумлением закончил:

– Наос⁷ можешь не трогать в честь праздника.

Как только его быстрые шаги смолкли на лестнице, ведущей в старую крипту⁸ (падре предпочитал ночевать среди надгробий, что всегда вызывало некое удивление и даже страх среди прихожан), я вытер сутаной заплеванное лицо и двинулся к боковой дверце в самом конце северного трансепта⁹, где в нише огромного тела контрфорса¹⁰ хранились ведра и тряпки.

На этой каторге я оказался благодаря стараниям матушки, верующей страстно и истово, во время мессы она не сводила с меня счастливых глаз, гордая тем, что ее мальчик причастен к святому действу, лелея тайную надежду на то, что Бог поможет мне остаться в этих стенах и далее. Видимо, молитва ее была сильна и искренна, но суетлива, оттого-то мне и пришлось остаться в храме сегодня, но в качестве уборщика, а не служки.

В начале ноября в наших краях властвуют северные ветра, несущие с океана ледяную взвесь, и даже при умеренных температурах жить вдали от жаркого очага и уютного шерстяного пледа не хочется, в чем я и удостоверился самолично, высунув нос из двери в вечерние сумерки. До ближайшего колодца минут пять быстрым шагом и обратно с полным ведром. Я прикинул: по времени выходило с четверть часа, а за углом стоит бочка с дождевой водой, полная до краев. Падре требовал для хозяйственных нужд использовать колодезную воду, ибо влага, сошедшая с небес, священна, и марать ее о камни, истоптанные грешниками, – не богоугодное занятие, но он в крипте, и, стало быть, я имею полное право выбрать для себя более простой и короткий путь.

Недолго думая, я зачерпнул из бочки, куда тотчас же полилась новая порция из разинутой пасти гаргульи¹¹ на одном из аркбутанов¹².

Дотащив ведро до ближайшего к апсиде хора (решил, что начну оттуда), я бухнул свою ношу на пол, и по горбатым хребтам нервюр¹³ прокатился густой низкий звук: ум-м-м…

– Потише, – прозвучал спокойный голос за спиной, как только последние ноты нашли приют в капелле¹⁴, – разбудишь падре.

Особой смелостью я никогда не отличался, а тут полумрак, одиночество, пустой храм и… Холодок пробежал по спине. Однако обращенные ко мне слова были произнесены мягко и добродушно, и я обернулся увидеть живого человека, а не призрак Святого Бенедикта, посещавшего, по уверениям матушки, здешние стены.

Голос принадлежал старику – знаете ли, такому невзрачному, сухонькому, сморщенному как-то особенно уныло (в определенном возрасте все мы из почтенных мужей и бравых кавалеров превращаемся в подобное проклятие нашей молодости, уже даже не маску юности, а в посмертный слепок).

– А вы как здесь… – начал я неуверенно, пытаясь понять, в какой момент «дряхлая проныра» просочилась внутрь незаметно.

– Я задремал во время мессы, – старичок неопределенно махнул в угол. – Там. Знаете ли, юноша, падре заунывен и скушен как чтец (тут я согласился), слушать его трудно, а держать мысль – невозможно, вот меня и сморило. Вы разбудили меня своим ведром.

Дабы не утомлять читателя долгим и подробным описанием внешности моего собеседника, попрошу всего лишь вообразить корень топинамбура, в верхней части обозначенный уродливым отростком, выполняющим функцию носа, а нижнюю – обернутую в серый, мышиного цвета сюртук, и вот вы имеете полное представление о человеке, стоящем напротив меня, при этом глаза незнакомца излучали невероятную теплоту и любовь, посему испытывать страх или отвращение в его обществе было просто невозможно.

Я сунул тряпку в ведро с водой.

– Дверь главного входа закрыта на щеколду изнутри, вы можете выйти через нее, я потом закрою.

Старикашка будто и не слышал меня, он присел на скамеечку и, смешно двигая своим землистого оттенка носом, проворчал:

– Особенно нехорошо падре прочел молитву Святого Бенедикта.

– «Светит мне пусть Крест Святой»… – подсказал я торопливо в надежде, что собеседник теперь поднимет свой тощий зад и поскорее уберется, – время позднее, а мне еще предстояла работа.

– Вот-вот, – подскочил с места старик, – даже в твоей усмешке больше чувства, чем в бездушном блеянии пастора. Не так нужно произносить эти слова, не тот смысл заложен в них, что слетает с уст безразличного святоши! – перевозбудившись, незнакомец закончил почти криком.

– Потише, – теперь настала моя очередь успокаивать разбушевавшегося старца, – а то и впрямь разбудим падре, а он, смею заверить, не очень-то жалует критику в свой адрес.

– Ой, нехорошо, нехорошо, – продолжал причитать странный прихожанин, не собираясь при этом покидать храм.

– А вам-то почем знать, хорошо или нет? – взорвался я, вытаскивая тряпку и насаживая ее на швабру. – Уж не сам ли Бенедикт, упокой его душу, поведал о сем лично?

– Да знаешь ли ты, молокосос, – неожиданно резко парировал старик, – с кем говоришь? – но тут же осекся; его бугристая физиономия расправилась, и он примирительно улыбнулся. – Ежели хочешь, могу поведать тебе о настоящем Кресте.

Я начал елозить по каменным плитам своим инструментом и, подумав, что неплохо было бы скоротать время за этим скучнейшим занятием, согласно кивнул головой:

– Давайте.

Старик приосанился:

– Будь здесь сам мастер Бенедикт, он бы начал со слов: Крест есть Искра Божья, что раскрывает свои лепестки в количестве четырех штук в период цветения, то есть самопознания, пребывания всех ипостасей в проявленных планах. Когда Цветок Бога (назовем ее так) собран в бутон, он находится в состоянии созревания, а именно оценки пройденного пути, проделанной работы, чтобы снова, через некий период определения своего положения относительно Абсолюта, раскрыться, расцвести, вновь воплотиться. Подобный цикл «жизни» Искры Божьей можно назвать Дыханием Создателя, конечного итога которому нет или он неясен самому Абсолюту. Представь себе разлетевшиеся во все стороны части единого целого, стремящиеся вернуться к истоку, но когда (и если) это произойдет в качестве завершения плана, то тут же послужит началом новому Замыслу.

Речь была произнесена чувственно и по-особенному вдохновленно. Я замер, как вкопанный, в луже дождевой воды, стекавшей с тряпки прямо мне под ноги.

– Говоря об Искре Божьей, Святой Бенедикт имеет в виду душу человека?

Старик удовлетворенно хмыкнул:

– Умный мальчик.

– То есть, – продолжил я, размазывая лужу по каменным плитам хора, – во мне сейчас душа не целиком, а только часть ее?

– Четверть, – рассмеялся старикашка, каркая, как простуженная ворона. – Quartum, если угодно.

– И как «Я» оказался «здесь», а остальные мои «Я» – где-то «там»? – махнул я в пространство рукой, не совсем понимая, что есть «там», и совершенно запутавшись насчет «Я» в их совокупности.

Мой собеседник загадочно поцокал языком:

– Роли в Кресте назначает Кармический Совет, он же и подбирает «площадку» каждой ипостаси – прости, четверти.

– Кармический Совет – это что? Рыцарский орден, общество масонов? – я поднял швабру наподобие меча.

– И что удивительно, – старик начал возбужденно нарезать круги вокруг моего ведра, совершенно не обращая внимания на мой вопрос и только что вымытый пол, – как утверждает Святой Бенедикт, время для ипостасей течет по-разному в их мирах, и гибель новорожденного, например, «здесь» связана с прекращением воплощения в одном из «там», возможно, в весьма преклонном возрасте. Сей факт также учитывается Советом при распределении задач.

Посмотрев на мое недоуменное лицо, старик неожиданно ткнул пальцем в перекладину моего инструмента:

– Решение Понтия Пилата отправить Иисуса на казнь при всей абсурдности выдвинутых против него обвинений связано с прекращением воплощения одной из его (Иисуса) ипостасей в другом мире. Сын Божий возносился одновременно в четырех местах.

– Бедняге пришлось тащить на себе четыре креста, – усмехнулся я, полагая, что мой собеседник выдумывает на ходу небылицы и не стесняясь заливает эту ложь мне в уши.

– Да, – покорно согласился он, – но и вернул к жизни четырех Лазарей.

Я снова замер со шваброй в руке, а мой говорливый «топинамбур» прищурился, нахмурил лоб и… неожиданно весело подмигнул:

– А если серьезно, то выражение «нести свой крест» имеет под собой как раз обсуждаемое основание, – он почесал лоб. – Это значит проживать Контракт, осознавая его вес и ценность для всей – повторяю, всей! – своей Сути, ибо еще три Контракта зависят (и влияют) от твоего выбора. Душа – это Бог в миниатюре, в прямом и переносном смысле, это и часть Его Сути, и копия поведения Абсолюта, разделившего себя на (в случае с душой) четыре ипостаси, дабы познать себя таким образом.

– А Контракт – это?.. – я снова вернулся к жизни и принялся натирать пол.

– Уговор с Богом при посредничестве Кармического Совета на предмет того, что следует делать в ближайшем воплощении.

– Прямо как у меня с падре, – я кивнул на швабру.

Старик развел руками:

– Умный мальчик. (Ого, я повторно удостоился этого титула.) Если одна часть души выполнила Контракт, она доживет в своем воплощении до момента, когда каждая из оставшихся частей завершит свои Контракты и все вместе они возвращаются в «бутон души». Сие есть идеальный случай Дыхания Создателя, некий совершенный вариант прохождения самопознания – одного из этапов. В действительности, определяемой несовершенством сознания душ, Контракты не выполняются полностью, отчего Создатель имеет «учащенное дыхание», а проявленные планы при этом кажутся их «посетителям» несправедливыми и жестокими. Иными словами, мы сами для изображения небес выбираем черную краску.

– Ну, то, что мы – поганцы, мерзавцы и грешники, – я рассмеялся, – факт известный, падре на каждой проповеди твердит об этом всей пастве, а затем сам идет в свои покои и…

– Бог ему судья, – прервал мои откровения старик. – Послушай-ка лучше дальше. Воплощения на всех четырех концах Креста заканчиваются одновременно (помни про разницу течения времени), гибель оболочки в одном мире влечет окончание путешествия по плотным планам у остальных трех, потому-то нередки случаи смерти во сне, катастрофы, эпидемии или уход во младенчестве.

Крест можно сравнить с рамкой воздушного змея: полет возможен при сохранении целостности всей конструкции.

– Надо же, – вставил ехидно я, – а матушка говорит, что Бог забирает по собственной воле.

Большой «почитатель» Святого Бенедикта строго поднял вверх палец.

– Создатель забирает не человека, не четверть души, а весь Крест. Недаром в христианской традиции ангел изображается шестикрылым, ему надобно успевать оказываться сразу в четырех местах.

– Ангел – один на всех? – я с силой бухнул тряпку в опустевшее наполовину ведро.

Старик нетерпеливо отмахнулся:

– Слушай, что говорит Бенедикт дальше. Точка перекрестия Креста зиждется на игле равновесия, которую именуют Законом Справедливости (или Кармы). Согрешив, одна ипостась наклоняет грузом свершенного весь Крест, и он (вес) распределяется на остальных возникновением специфических жизненных обстоятельств, а если, не приведи Господь, заповеди нарушают все четверти, то конструкция Креста, словно подбитая бабочка, начинает безумно махать «крылами», пытаясь найти равновесное состояние.

– У человека все валится из рук, – предположил я.

– И беда не приходит одна, – добавил старик.

– А что насчет ангела? – мне никак не давали покоя его многочисленные крылья, но собеседник опять пожелал не слышать мой вопрос.

– В разных мирах количество заповедей разнится, в более «высоких» их, как ты можешь догадаться, меньше. Десять, как на Земле, – максимальное количество, но всего для человеческих существ имеется двенадцать правил. Количество необходимых ограничений говорит не только о «примитивности» воплощенного на данном плане, но и о его сложности (насыщенности возможностями).

Земля – планета Свободного Выбора, а значит, наиболее трудное место воплощения. Та часть души, которую Совет определил сюда, подобна гребцу среди бушующего океана в лодке с тремя пассажирами. Эта четверть Искры Божьей гнет Крест сильнее всех остальных, но и способна выправить его в одиночку.

– Да не оглохла ли Ваша Премудрость? – сорвался я на завравшегося рассказчика. – Я спрашиваю об ангеле.

– Как говаривал Святой Бенедикт, – с блаженным выражением лица незнакомец наконец-то прекратил игнорировать мои просьбы, – три пары крыл – дабы быть возле трех четвертей неустанно.

– Значит, одна четверть души без защиты?! – воскликнул я, сразу (почему-то) подумав о себе.

– Ни один волос без ведома Его не падет с головы твоей, – усмехнулся «топинамбур», – помнишь?

Я кивнул.

– Над четвертой частью распростер длань свою Сам Господь Бог, – торжественно провозгласил мой удивительный собеседник.

– А над какой? – не смог сдержать волнения я. – Как узнать?

– Над Сыном своим, Иисусом, – последовал ответ.

– Как это?

Старик протянул сучковатую руку и трясущимися пальцами погладил меня по голове:

– Ту, в коей больше остальных Христа.

– И все же, как узнать? – сердце мое забилось, ладони вспотели, а глаза готовы были выпасть из глазниц.

– На этот счет Святой Бенедикт никаких конкретных указаний не оставил, – незнакомец лукаво улыбнулся. – Но, может, эти его слова приведут тебя на путь истинный. Бог бесконечен, Он вне времени. Его Антипод, по определению, конечен, в том числе и во времени проявления. Антипод жив, пока нужен Абсолюту, и прекращает свое проявление по воле Его. Дух, как ипостась Абсолюта, так же бесконечен и находящегося на противоположном конце Креста Сына одухотворяет, покуда тот выполняет предназначение в проявленном плане.

На лестнице, ведущей в крипту, загрохотали тяжелые шаги падре. Я кинулся к ведру, макнул в него тряпку и принялся рьяно и с остервенением выполаскивать ее.

– Еще не закончил? – проворчал он низким голосом за спиной. Я обернулся – старика рядом не было, вместо него, подбоченившись, со свечой в руке стоял пастор. – Поторапливайся, не желаю иметь завтра разговор с твоей матерью, да и поздно, самое время появиться призраку Святого Бенедикта, любит шельмец прогуляться в полночь по нефу, а уж коли встретит кого – разговорами замучает до смерти.

Взглянув на мою изумленную физиономию, падре захохотал как умалишенный, а успокоившись, с ухмылкой добавил:

– Да пошутил я, по-шу-тил.