Многоликий Ты
Попробуй представь, дорогой читатель, что обращаешься к себе сам, но не так, как это происходит во время внутреннего диалога, надоедливого, порой изнурительного, «успокаивающего», коли сотворил пакость, и «наказывающего», если прошел мимо чего-то, что можно было и подобрать незаметно для окружающих, и не в виде несвязного бормотания под нос, когда душа «больна», а ум «расстроен» и при этом встречные старательно обходят тебя стороной, пряча глаза и загадочно улыбаясь.
Я имею в виду обращение тебя, оказавшегося в эволюционном опыте чуть впереди, или не чуть, а довольно далеко, ибо Ты, который Здесь и Сейчас, позволил себе затянувшийся привал, а Путь неблизок, и если ночь застанет в дороге, то и сбиться с намеченного легко, и встречи, присущие этому времени суток, обычно не носят приятного характера.
Сомневаетесь в возможности подобного? Не стоит, для Мира Бога, с его перетекающими друг в друга энергиями (а время, как известно, – та же энергия), Ты как носитель частицы Божьей «размазан» по всей эволюционной лестнице, а посему Ты, стоящий несколькими ступенями выше себя самого, глядя на свою вспотевшую макушку внизу, можешь преспокойно поговорить с собой, ведь вы суть одно, а значит, способны услышать и понять друг друга.
Встань к зеркалу, мое условно-прошлое Я, или склонись к воде, а если нет поблизости ни того, ни другого, взгляни на свои ладони, и чем меньше греха в каждом твоем выборе, тем яснее узришь на коже отражение свое, о нем я хочу поведать тебе (себе) с высоты пройденного Пути, но сперва ответь на вопрос: насколько многолик Бог, как ты думаешь?
Там, где Ты сейчас, ответов может быть великое множество, там, где Ты здесь (давай-ка, включи воображение), откуда вещаю я, ответ один – У Бога одно лицо, это Любовь.
Ты же, в отличие от Него, и там, где Ты сейчас, то есть внизу, и там, где Я (который тоже Ты, вещающий сверху), многолик в количестве дюжины вариантов, каждый из которых соответствует нарушенной (у тебя, душа моя, многократно) заповеди.
Ого, но их (заповедей) всего десять – предвижу я твое праведное возмущение. Да, именно так для того места, где Ты есть сейчас, но там, где Ты в качестве меня, – двенадцать. Впрочем, о них, двух тебе неведомых, чуть позже, а пока взглянем в глаза правде, а именно посмотрим на себя со стороны.
Вспомни первую заповедь, «Возлюби Господа Бога всем сердцем». Это вопрос веры, не сосчитать, сколько копий сломано о него. А как выглядит неверующий? Хмурый взгляд барана, упершегося в стену рогами, ибо дальше этой самой стены не зрит, а за нею целый мир, губы тревожно сжаты, ибо не радость бытия полнит их, но бессмысленность существования сводит, сердце исключительно качает кровь по венам и напоминает о своем существовании только ишемией, тело готово ко всему – и к труду, и к обороне, кроме терпеливой молитвы в уединении.
А вот портрет поминающего всуе Имя Господа – взгляд тревожный, напряженный, ибо ищет, поминая без удержу Бога, Его присутствия и подтверждения словам своим, но не находит, потому не до улыбок ему, он «выпрашивает» у жизни радость, а не создает ее, сердце его не наполнено самим Богом, но исключительно эхом Имени, отчего часты аритмии, тело же болтуна вертляво и неспокойно, как у Змия, совратившего Еву Именем Отца Небесного.
Теперь взглянем на сотворившего себе кумира. Глаза светятся нездоровым блеском, ибо восхищение «пустышкой», энергетическим слепком, подобно солнечному свету, отраженному от лунной поверхности, толком не освещает и совсем не согревает. Рот разинут (либо непроизвольно стремится к раскрытию) от восторга, ибо желает «пожирать» вожделенный объект поклонения. Сердце переполнено кумиром, а стало быть, пусто для мира, тело не устает в погоне за иконой, но становится вялым и безжизненным ко всему остальному.
Соблазнов восхищаться кем-то было немало, помнишь? Это ведь гораздо проще, чем самому стать кем-то.
Непомнящего дня субботнего не спутаешь ни с кем: глаза не смотрят на ближнего, а сквозь него, ибо душа забывшего о Боге на Земле ищет его повсюду, кроме того места, где Он обитает, а именно в сердце человека; губы формируют скромную улыбку, ибо радость редка, когда видишь ее исключительно в результатах земного труда, сердце чаще болит, нежели поет, ибо натружено физически, тело крепко, пока молодо, но плоды насилия над собой, придет время, взрастут и дадут о себе знать.
Как справедливо заметил Екклесиаст, суета сует, все суета, что пользы человеку от всех трудов его…
Теперь помянем не почитающего родителей своих: взгляд насмешлив и направлен внутрь, ибо на зеркала тех, кто ближе всего, ложится тень собственной гордыни, искажая энергообмен; улыбка обиженная, ибо чувство непонимания превалирует над радостью общения, сердце открыто случайным людям, но заперто на все запоры перед отцом и матерью, тело немощное или болезненное, ибо оно получено от родителей (кои преданы) и страдает более всего.
С этой заповедью, дружок, ты еще намучаешься, правда, в следующий раз и в качестве родителя.
Портрет убийцы таков: глаза наливаются кровью, ибо насилие (с точки зрения души) совершается и над собой (иногда в первую очередь над собой), рот искривлен демонической улыбкой, ибо акт умерщвления плоти приносит «радость», но не актору, а антимиру как главному потребителю низких вибраций страха и ужаса; сердце наполнено гневом, вытеснившим любовь, ибо должно остыть; злоба поражает нервную систему, ибо мышцы не должны уставать, совершая насилие, нередко слабого над сильным.
Да минет чаша сия каждого, говорю тебе, дружок, и умоляю не вставать на скользкий путь убийцы.
Следующая мина на лице принадлежит вору – глаза-щелочки, ибо мир с его бескрайними дарами сжимается до размеров чужого кармана, рот трогает полуулыбка в ожидании добычи, но не раскрыться ей до улыбки настоящей радости, ибо чужая энергия не со-звучит со своей; сердце стучит сильнее обычного, словно готовясь вместить больше, чем определил Господь, тело же, взведенное, как пружина, после содеянного требует разрядки в энергетическом смысле большего объема, нежели принесет украденное.
Если доведется поймать за руку воришку в базарный день, проверишь на практике мои выкладки, заодно и вернешь свой кошелек.
Дальше по списку заповедей у нас идет лжец. Бери кисть в руки и холст, начинаем: отведенные в сторону глаза, ибо души сообщаются меж собой отражениями, и, генерируя ложь, душе лгунишки надо искривлять (отворачивать) свое «зеркало»; дрожащие без холода губы, ибо лицевые мышцы деформированы искаженным (им же самим) миром, сердце сжимается в горошину, ибо оно, вместилище Искры Божьей, поражено происходящим и стремится «укрыться» в объятиях того, что сокрыто в нем самом; слабость в животе, ибо сама жизнь пытается остаться в мире Бога и не желает переходить в новую, искривленную ложью, реальность.
Довольно распространенный на земле типаж, согласен? Впрочем, не менее популярны прелюбодей и завистник. У первого глаза «сальные», ищущие вожделения, ибо зеркало души «запотевает» от любовной горячки, язык просится наружу через безвольные губы, ибо чувственные радости достигаются посредством проникновения, а не через сознание, сердце бьется от нетерпения чрезмерно, а сознание тела млеет и порабощает, заставляя разум мыслить однобоко и плоско. Второй имеет острый и внимательный взгляд, ибо непрерывно подмечает, что имеется у мира, и боится пропустить то, чем не обладает сам; улыбка на лице – редкий гость, ибо радоваться чужому неестественно для него, а своему – нет причин, слишком мало того, чего имею сам, все лучшее у соседа. Сердце если и замирает, то не от восторга при восходе солнца или снежинки, упавшей на ладонь, а исключительно при взгляде в окно соседа, на его полки, ломящиеся от книг, закруток и еще чего-либо, или жену, пышнотелую красавицу возле туалетного столика. Телом командует шея, длинная и подвижная, ибо мир вокруг велик и прячет в закромах множество тайн.
Ну а теперь для разнообразия приоткрою тебе «свой» мир. Одиннадцатая заповедь – о гордыне высшего порядка, при ее нарушении обретенный воплощенной душой ангельский лик превращается в демонический (отсюда земные легенды о падшем ангеле). Что касается внешнего вида нарушителя двенадцатой заповеди (она предупреждает об искажении лика Бога собственной «родинкой»), то и сам закон для тебя, читающего, и облик существ, о которых пошла бы речь в этом случае, непостижима пока. В качестве намека: почему счастливы земные дети? Они ближе всего к Богу, их доверие миру и окружающим безгранично. Задумайся, почему Будда изображен с ликом ребенка? Да, кстати, вот и он, пятилетний мальчуган, уселся прямо на песок и, широко расставив пухлые ножки, выгребает со дна ручья розоватого оттенка глину и стягивает липкую пастообразную массу поближе к себе, к самому животу, и вот уже ком приличного размера подсушен на жарком солнышке, и юный Будда (о, дорогой читатель, у некоторых духов юность меряется столетиями), похлопав такими же, как и глина, розовыми ладонями по бокам, приступает к нелегкому, но творческому труду скульптора.
– Хочу вылепить лицо Человека, – произнес мальчик вслух, он всегда делает так, и ответы приходят изнутри, будто он сам себе и отвечает, правда, голос принадлежит более взрослому индивиду.
«Начни с глаз», – промелькнуло в голове.
Мальчик сформировал из кома подобие головы, больше напоминающее спелый плод кокосовой пальмы, и принялся выдавливать на розовой поверхности будущие глаза. Первая пара получилась выпуклой и круглой, Будда вгляделся и задумчиво пробормотал:
– Как у начальника отцовской стражи.
Голос в голове незамедлительно прокомментировал полученный результат: «В них страсть вожделения».
Мальчик смешно наморщил лоб (о подвигах старого вояки среди дворцовых служанок ходили легенды) и, плеснув воды на «кокосовую» голову, стер пучеглазые очи, после чего, призадумавшись на мгновение, вывел глаза с прищуром, в пику предыдущей форме.
«Зависть к ближнему», – прозвучало в голове, и Будда, согласно кивнув сам себе, снова потянулся к воде намочить ладони, но, увидев собственное отражение, подумал: «У меня глаза матери, а краше нее нет женщины на свете». Итак, глиняная башка тут же обрела две слегка раскосые, но крупные миндалины.
– Что теперь? – задал он вопрос в пространство, и оно (пространство) эхом отозвалось где-то внутри грудной клетки: «Нос».
Мальчик сгреб с розового кома изрядное количество глины, скатал в ладонях длинную колбаску и прилепил ее к «кокосу», прямо между глаз.
– Слишком длинный, постоянно любопытствующий, – выдала вердикт голова.
– Как у отцовского советника, – захохотал Будда. – Вечно сует его в дверную щель.
«А куда его еще девать-то?» – подключился внутренний голос, а начинающий скульптор, присмотревшись к своему творению, приподнял кончик «колбаски» вверх: оп, из советника превратился в шута.
«Вздернутый нос – признак гордеца», – безапелляционно отозвалось внутри.
Будда снова наклонился к воде. Пока он смывал приставшую глину с рук, на возмущенной волне «болтался» его собственный нос, в меру прямой и приемлемый по размеру – заслуга царственного батюшки, обладателя правильных и волевых черт лица.
«Пусть будет таким же», – решил мальчик и принялся за работу. Через минуту «кокосовая» физиономия начала принимать вид приятного человеческого лица, но как бы в маске, скрывающей рот.
– Рот? – спросил себя Будда. – Рот, – ответил он себе, как ему показалось, прямо сердцем.
Мальчик провел пальцем линию под носом, слегка искривив ее в улыбку.
«Злословие», – словно порыв ветра, пронеслось в легких.
Палец юного скульптора надавил глубже и добавил верхнюю губу – получился довольно чувственный полуоткрытый оскал.
«Чревоугодие», – ухнуло теперь уже в районе живота.
Будда потянулся к ручью. Небольшой рот ребенка застыл в вечной улыбке пухлых губ.
– Придется лепить такой, – сказал он вслух и зачерпнул воды.
Палящие лучи полуденного солнца быстро высушили изваяние, и маленький творец вглядывался в знакомые черты радостно и удовлетворенно.
– Автопортрет, не иначе, – напомнил о себе насмешливый голос в печени.
– Но я же человек, – Будда с любовью и, что греха таить, гордостью взирал на свою работу.
– Немножко, – голос переместился ближе к пупку.
– Немножко? – удивился мальчик, не спуская глаз с «кокосовой» головы.
– И немножко Бог, – кольнуло в груди, прямо по центру. – Попробуй слепить Бога.
– Я не знаю, как, – юный скульптор смутился. – Я не умею.
– Плевое дело, – отозвался голос опять из сердца. – Чтобы слепить Бога, нужно избавиться от себя и… слушать меня.
Синеликий мальчик задумался всего на миг и вдруг решительно толкнул «кокосовую» голову в ручей:
– Избавился, слушаю.
Речные рыбешки, блестящие красноперые «лепестки», накинулись на «автопортрет», пытаясь откусить нос и выщипать печальные глаза расползавшегося в холодных струях потока Будды.
– Теперь лепи, – прозвучало снова в сердце.
Мальчик прислушался к себе. Как может выглядеть Бог? Голос, не подводивший ни разу, словно воды в рот набрал, «кокосовая» голова распалась окончательно, и ручей беззаботно, но методично размазывал ее остатки по песчаному дну. Стрекозы, обычно гудящие в воздухе без умолку, почему-то расселись на длинных стеблях осоки, и даже безумные в своих нескончаемых серенадах цикады вдруг испарились, совершенно не желая нарушать тишину.
Будда остановил взгляд на прекрасном белом лотосе, медленно покачивающемся от речного дыхания: один, два, три… двенадцать насчитал он лепестков у чудесного цветка.
– Вот оно, – очнулся голос в сердце.
– Вот оно! – воскликнул мальчик и схватился за глину.
Четверть часа спустя на берегу красовался глиняный лотос с дюжиной лепестков, бесподобный слепок вдохновения и величия.
– Это лик Бога? – все еще сомневаясь, спросил Будда.
– Разве ты не видишь? – отозвался голос. – Он восхитителен.
– Но как понять, что это Бог, а не лотос из глины? – маленький творец обошел вокруг изваяния.
– А как поступил Бог, создав Адама из глины? – прозвучало в голове.
– Как?
– Вдохнул в нее (глиняную форму) жизнь. Каждый лепесток – символ, назови его, и твои сомнения исчезнут, – голос на секунду замер, – как и твоя «кокосовая» голова.
– У меня совсем нет идей, – мальчик развел руками в недоумении. – С чего начать?
– Бог начал с имени Адама, ты – со своего, – голос переместился в горло.
– Сиддхартха, – тихо произнес Будда. – И что?
– Имя исчезло вместе с головой в ручье, – голос добрался до середины лба мальчика. – Осталась первая буква, ее и используй.
Юный творец нахмурился, закрыл глаза и свел ладони вместе.
– Первый лепесток – это Слово, – выдал он громко и торжественно.
– Вибрация, – отозвалось в голове.
– Второй лепесток – Смысл.
– Направление, – эхом подтвердил голос.
– Третий лепесток – Свет, – маленький Будда и сам засветился синим фонарем среди бела дня.
– Истина, – пришло внутреннее подтверждение.
– Четвертый лепесток – Событие, – у мальчика захватило дух.
Лоб «ответил»:
– Проявление.
Стоящий над лотосом из глины «скульптор» улыбался во весь рот:
– Пятый – Скорость.
– Время, – ухнуло внутри его напряженного тела.
– Шестой лепесток – это Сомнение, – подобно выпаду фехтовальщика, бросил Будда.
– Опыт, – без заминки парировал голос.
– Седьмой – Страдание.
– Сердце.
– Восьмой – Соединение.
– Цель.
– Девятый – След.
– Отображение.
«Дуэль» Бога и Человека, сознания и подсознания продолжалась, обмен «уколами» не ослабевал ни на миг.
– Десятый лепесток – это Свобода, – Будда едва удерживался на месте, ему хотелось бежать, прыгать, взлетать, падать, вставать и снова мчаться, так, чтобы не останавливать эту волшебную жизнь с Богом и в Боге.
– Выбор, – разносилось уже по всему телу мальчика.
– Смерть! – вдруг воскликнул Будда и сам испугался эха своего голоса.
– Порог, – спокойно донеслось из головы.
И, почти теряя сознание от нахлынувших чувств, смывающих хрустальной волной все наносное, маленький Будда, проваливаясь в ледяные струи ручья, прошептал:
– Сияние.
– Бог, – гулким ударом набата загудело его великое сердце.