Где крест – там Бог…
Где крест – там Бог распят.
И коли на запястьях черные стигматы
Как метки явлены, то значит свят,
И в убиении Христа не виноват ты.
Я все еще на кресте – столб из кипариса давно сросся с позвоночником, руки столяра, терзавшие когда-то грубым инструментом разные породы древ, теперь не отличить от ветвей певги17, а израненные стопы сроднились с кедровым подножием и не смогут сделать ни шага без него.
Удивлены? Да бросьте, конечно нет – вы не просто догадывались об этом, вы точно знали и продолжали ковать гвозди на всякий случай, чтобы не сбежал. То величие, коим награждаете меня и по сей день, – истинно ли оно? Другими словами, велик ли я?
О да, терновый венец на челе попирает врата Царствия Небесного, когда стопы все еще на Земле, а руками, будь они свободны от нагелей18, я легко обниму планету, сгребу ее в охапку, и пальцы ладоней коснутся друг друга. То безразличие, в которое погружен я и по сей день, истинно ли, насколько ничтожен я?
О да – как молекула ламинина19, грозящая страшной болезнью, и стоит снять меня с креста, кара небесная исчезнет сама собой, ибо на клеточном уровне одолеете грехи свои.
Спросите, как сделать это? Отвечу: через обретение величия духа, а оно как раз в признании своей ничтожности, но не как умышленное умаление собственного потенциала, а как осознание самое себя частицей, долей малой среди равных, составляющей корпускулой Единого «Всё». «Измельчение» себя, точнее, собственного Эго, позволит видеть в каждом (кем бы он ни был) существо более «высокое», то есть заслуживающее вашей любви. Это есть перевернутая заповедь «Не воссоздай себе кумира»: центром вашего внимания, вашей энергии становится любой, даже «скрывающий» под рваной одеждой нищенки или за речами, полными глупости, потенциал Частицы Бога.
Человек не боится того, кто слабее. Ежели он сам станет слабее всех, страх покинет сердца окружающих, и в их опустошенные сосуды-Граали можно вливать любовь, не опасаясь, что она будет воспринята превратно. Слова мои могут показаться абсурдными, противоречащими сами себе – «слабого не бояться, стань слабым и перестанешь бояться сам», но не забывайте: я говорю «в духе», вы же воспринимаете «в теле», через фильтр Эго, а оно очеловечивает душу, «уплотняет» ее сознание, это его роль, его задача. Эго «давит на величие», я же призываю к смирению посредством умаления собственных «заслуг», тем паче что масштаб Вселенной вашим «великим» подвигам не на пользу – хотите объять необъятное, станьте (духовно) молекулой, то есть составной частью этого самого необъятного.
Только и исключительно приятие себя как малого (читай и понимай – как часть) усмиряет растущее «на дрожжах» в плотных планах Эго, а его единственная цель – поместить вас в центр Всего, что невозможно, ибо даже Абсолют – не в центре, а сам центр и есть, впрочем, как и периферия. Уменьшить «заслуги», поделиться энергией (успехом, победой, любовью), признать ошибку, то есть стать маленьким в глазах Эго, – на это способен великий, нет, не человек, но дух. Чтобы обнять всех обитателей Земли, надобно превратиться в клетку малую каждого. Бог, разделив себя на части, явил вам, этим самым частям, пример покорения вершины малыми шагами, Он показал, как душе выходить за пределы Эго, «дробить» себя, но не в количественном смысле (на части), а в качественном, уменьшая до размеров ничтожной частицы зависимость от собственного Эго.
В этом и есть глубинный смысл данной вам Отцом Небесным известной заповеди. «Возлюби ближнего» – это не нападение с жаркими объятиями на первого встречного, не признания в любви обидчику и не страстные лобзания в губы всякого, до кого дотянулся, но приятие сердцем равенства с собой даже падшего и убогого – вот тогда и я, распятый, и над Землей, и в клетках тел ваших вознесусь наконец, и сделаю сие вместе с человеками.
Снова спросишь, как? Я подскажу.
Сколько в тебе, человек, Понтия, когда речь заходит о власти?
Сколько в тебе, человек, Иуды, когда корысть встает между мной и тобой?
Сколько в тебе, человек, Петра, когда страх застит глаза?
И сколько в тебе, человек, меня, когда делаешь выбор?
Вот вопросы, которые задам я, придя во второй раз, или попробуй сам ответить на них, не дожидаясь моего пришествия.
Когда Сын исполняет предназначенное ему абсолютно, он становится (соединяется) с Духом, автоматически «притягивая» к себе Антипод, то есть избавляется от гнета Эго. Такая деформация Креста приводит к тому, что его вершина, Отец, устремляется в бесконечность, и в этом случае вся конструкция трансформируется в Луч, основание коего есть Сын в Духе без влияния Эго.
Любая звезда, испускающая мириады лучей в мир Бога, есть «копия» идеального Сына (Христа) в Саду Отца Небесного.
Попробуй принять эту истину, а в помощь тебе притча о короле и его сыновьях.
Притча
Однажды могущественный, как он сам себя величал, властитель одного среднеразмерного, но крепкого армией и задиристого характером господина, королевства призвал к себе трех своих сыновей. Королевичи, воспитанные в строгом почитании родителя, граничащем со страхом, явились тут же, не давая повода коронованной особе начать гневаться, топать ногами, судорожно размахивать скипетром и отправлять на виселицу невинных, дабы успокоить нервные порывы и вернуть себе доброе расположение духа.
Отец встретил наследников трона, тем не менее, в глубокой задумчивости и неизъяснимой печали, хотя при подвалах, набитых сундуками со златом, и весьма впечатляющем гареме грустить, ей-богу, было неприлично.
– Дети мои, – начал король, когда юноши выстроились в ряд подле трона, коленопреклоненные и внемлющие с почтением, – шпионы мои повсюду, и уши их слышат правду обо мне, как бы тихо она ни была произнесена, но… – король мнительно прищурился. – Но что передают их льстивые языки, сколько в их подобострастных докладах истины, а сколько лжи?
«Могущественный» умолк, желваки недобро играли на его скулах, грозная тень опустилась на очи, а пальцы впились в бархатные подлокотники трона и побелели. Юноши, не смея шелохнуться, ждали, когда возмущенный отец придет в себя, всё вокруг, включая воздух и стены в гобеленах, натянулось, заскрипело, задрожало, казалось, сам тронный зал едва сдерживает внутреннее напряжение и тяжелые камни кладки готовы в любой момент вздыбиться, разделиться на песчинки и взорваться, давая выход гневу человека, держащего в руках судьбы целого государства.
– Вы, – вдруг очень спокойно произнес король, – переоденетесь в простые платья и тайно покинете дворец. Я жду обратно каждого на третий день с докладом, что все-таки на самом деле говорит обо мне народ.
Спать до полудня, затем гонять лисицу или оленя, пока не начнет смеркаться в лесу, а после не вылезать из-за стола, упиваясь до поросячьего визга, и… снова спать до полудня – вот довольно точное расписание королевичей, и вот тебе на… Однако перечить «Могущественному» непозволительно никому, да и себе дороже, а посему их высочества не мешкая отправились в гардероб королевского театра (представьте, таковой существовал при дворе: несмотря на суровый нрав, властитель любил представления, шутов, пожирателей огня и молоденьких циркачек).
Старший брат, привыкший к бархатным камзолам и шелковому белью, брезгливо наморщив нос, скрепя сердце согласился влезть в офицерский мундир виночерпия (должность серьезная и простых смердов на королевские пиры не допускали). Зачем-то попрыгав на месте, словно собирался в разведку, он, нахмурившись, двинулся к выходу и так саданул дверью, что балетные пачки вспорхнули с вешалок, как белые лебеди, и бесформенными комьями опустились на пол.
Средний брат не столь внимательно относился к тканям своих одежд, но не чурался дорогого сукна и мягкой выделки кожи, поэтому долго бродил вдоль рядов с театральным реквизитом и в конечном итоге выбрал сюртук кабацкого официанта. Нацепив на себя новый образ, он бросил быстрый взгляд на зеркало и грустно заметил: «С другой стороны, всего лишь три дня».
Младший королевич все донашивал за старшими братьями – не по причине бедности папаши (хорошая шутка) или забывчивости матушки-королевы, а просто за ненадобностью иметь новое. Потертые колени и дыры на локтях никогда не смущали молодого человека, напротив, ношенные кем-то сапоги не набивали мозолей, а старый камзол с золотыми (через одну) пуговицами не жалко было измазать, что давало определенные преимущества и свободу в играх. Он с легкостью обрядился в лохмотья нищего и, отправив воздушный поцелуй изумленной костюмерше, вприпрыжку бросился догонять братьев.
Три дня пролетели быстро, хотя и по-разному для каждого из вовлеченных в тайную операцию. Король успел совершить набег на приграничные земли западного соседа, милейшего дружелюбного герцога, который щедро оплатил разоренную неуемным соседом деревню сожжением моста на «этой стороне», закатить пирушку на три сотни персон (угощение за счет стада, угнанного в результате победоносного похода, пока мост был еще цел) и отправить на виселицу своего любимого шута (бедняга так и не понял, за что).
Сейчас же, ожидая донесений от своих венценосных разведчиков, «Могущественный» блаженно развалился на троне и вовсю наглаживал придворного кота, носившего имя того самого герцога и откормленного поварами до шарообразной формы.
Три брата, уже одетые, как положено наследникам трона, предстали перед отцом, готовясь к ответу. Король кивнул старшему:
– Ты.
– Отец, – задыхаясь от возмущения, начал юноша, но, поймав грозный взгляд правителя, поправился: – Ваше Величество, я обрядился виночерпием, дабы узнать, что говорят о вас при дворе.
Король поднял указательный палец вверх, докладчик умолк, гобелен за его спиной тихо шелохнулся, еле слышно скрипнула потайная дверца, охрана, щелкнув каблуками, покинула тронный зал.
– Продолжай, – бросил сыну властитель, и его пальцы впились в кошачий хребет.
– Я не встретил ни одного верного тебе человека, – королевич топнул ногой. – Все плетут заговоры и интриги, каждый в свою пользу, но, в конечном счете, против тебя.
– Это не новость, – спокойно отреагировал король. – Двор – это змеиная яма, по-другому и быть не может, да и не должно, было бы скучно. Где власть – там кровь.
Он нехотя качнул короной, и старший брат уступил место среднему. Молодой человек поклонился «Могущественному».
– Я выбрал роль официанта и три дня обслуживал в кабаке твоих солдат, отец. Они пили за твое здоровье и хвалили тебя за щедрость, но кто-то сказал, что в соседнем королевстве наемникам платят вдвое больше твоего, и они, кто был пьян, а кто и нет, начали клеймить позором имя твое, называя скупцом и скрягой, а многие засобирались перебежать на другую сторону.
Королевич побледнел от обиды, руки его затряслись, а на лбу выступили капельки пота.
– Отец, разреши назвать их имена.
– Не стоит, – благодушно усмехнулся король. – И это не новость, сын мой, все имена мне давно известны, как и размер жалования у соседа. Обычная человеческая история: где деньги, там и предательство.
«Могущественный» махнул рукой, отпуская среднего сына, и вперед вышел младший королевич.
– Отец, в одеждах нищего попрошайки провел я эти дни у базарных ворот с протянутой рукой и жалобными взываниями.
– Прекрасный опыт для будущего властителя, – вставил король то ли в шутку, то ли всерьез.
– Простолюдины живут своими невзгодами и заботами, большими горестями и малыми радостями, но в речах своих они никогда не поминают имени твоего, словно в простом человеке нет короля, – юноша удивленно развел руками. – Я так и не понял, любят они тебя или ненавидят.
– Сын мой, – «Могущественный» привстал с трона, – ты слово в слово передал мне то, что доносят и шпионы, из чего делаю я вывод, что чем дальше человек от дворца, тем глуше блеск моей короны, тише глас глашатая, объявляющего мою волю, и слабее хватка железной перчатки стражника.
P. S. Я буду на кресте, пока ты, человек, куешь гвозди, пока нетерпеливо касаешься их острием моих ладоней, пока радостно не вколачиваешь железо в плоть, пока твое сознание наемника и придворного не отлепится от короля-Эго и не спустится с дворцового балкона вниз, в трущобы собственного духа.