Туда и обратно
– Последний потомок кельтов, клянусь мощами Святого Варфоломея! – епископ (да-да, ни много ни мало, Его Преосвященство собственной персоной) вышел из маленькой комнаты, затерянной во чреве северной башни, потолок которой служил площадкой для лучников, а под полом, в каменном мешке, расположились рядами почерневшие бочонки, полные камандарии16, привезенные хозяином из похода в Святую Землю. – Последний чистокровный кельт, – повторил он с глубоким сожалением. – Готов ко встрече с Господом нашим, Иисусом Христом.
Старая служанка, рыхлая полнотелая женщина с красным, как закатное солнце, лицом, на котором выделялся безобразный грушевидный нос, тяжело вздохнула, перекрестилась и, поклонившись священнику, глухо обратилась к мальчику лет десяти-двенадцати, стоявшему здесь же, под аркой винтовой лестницы у амбразуры, и безучастно разглядывающему окрестности Труа:
– Пойдем, Хуго, ему уже не помочь.
– Нет-нет, – неожиданно откликнулся епископ. – Последняя воля умирающего – увидеть внука. – Он повернулся к мальчику: – Не бойся, старик еще в умственном здравии, иди же, не мешкай.
Хуго не любил деда: немногословный, вечно хмурый, он держал внутри себя тысячи тайн (украшенное многочисленными шрамами лицо, а стены спальни – разнообразным оружием просто вопили о его неспокойном прошлом), но ни одну из них старый храмовник никому никогда не выдал, однако исповедать умирающего явился не простой падре, и это также говорило о многом, точнее, о еще одном, очень большом его секрете.
Мальчик оторвался от созерцания голубой ленты Сены, будто нарочно петляющей по начинающим желтеть лугам Шампани, чтобы осеннее солнце не могло слишком долго любоваться своим отражением в ее спокойных водах и уделило внимание, а с ним – и немного тепла остывающим стенам шато.
– Что я должен делать?
– Слушать, – коротко напутствовал юношу епископ и легонько подтолкнул к двери.
В комнате царил полумрак, факелы были потушены все до одного, в бойницу плотно набиты пожелтевшие от времени свитки, единственным источником света оставалась наполовину оплавившаяся свеча в изголовье кровати. Дед, коротко и криво остриженный седовласый старик, лежал на грубой серой дерюге, прикрытый походным рыцарским плащом, ни один мускул не дрогнул на его худом, изможденном долгой болезнью лице при звуке открывающейся двери.
Хуго подошел ближе. Умирающий, не сводя стекленеющих глаз с низкого потолка, довольно внятно произнес:
– Когда эта свеча погаснет, я перейду в мир предков.
Мальчик молчал, ему было велено слушать, да и что говорить в таких случаях, он понятия не имел. Время замерло в этих неприветливых стенах для них обоих, любое движение лишилось сил, любая мысль окаменела, и только свеча исправно пускала восковые слезы одну за одной, приближая неизбежное.
Первым «дрогнул» юноша.
– Дед, ты был рыцарем?
Вопрос, конечно же, дурацкий, об этом знали все домочадцы, по крайней мере, догадывались, но выдержать тишину склепа мальчик был не в состоянии, поэтому сказал первое, что пришло в голову.
– Тамплиером, – мрачно отозвался старик, и комната снова погрузилась в безмолвие, приятное разуму старости, но невыносимое для молодого сердца.
– Ты хотел видеть меня, – осторожно напомнил Хуго о цели своего визита, уже без страха, с интересом разглядывая проступающие во мраке развешанные по стенам щиты с незнакомыми гербами, мечи различных форм, кинжалы, украшенные драгоценными камнями, длинные копья и – вот это да! – настоящий арбалет с двумя болтами, воткнутыми рядом в щель каменной кладки.
– Я думал кое-что поведать тебе, – старик закашлялся, – как мне кажется, очень важное.
Хуго развернулся к деду: «Неужели все его тайны посыплются сейчас на меня как из рога изобилия?» – но старик опять уставился в потолок немигающим взглядом и замолчал. «Тишина сегодня – главный оратор», – чертыхнулся про себя мальчик и принялся изучать подходы к настенному арсеналу: когда-то комната освободится (он бросил взгляд на свечу, осталось не более двух дюймов), и если служанка не будет совать свой пухлый нос сюда, его ждет лучшее приключение в жизни, причем очень скоро.
– Есть один прием, – неожиданно заговорил старик, скрипя, как входная дверь, – он называется «крест», им я прорубал дорогу к славе среди врагов, им же я наставлял паству на путь истинный.
Хуго замер: вот оно, началось!
– После страстной речи Святого Бернарда я, тогда еще молодой человек, полный сил, но совсем без мозгов, высадился со товарищи на Святой Земле защищать Гроб Господень и сразу же вступил в Орден бедных рыцарей Христовых, – дед повернул голову к мальчику. – Я упросил твоего отца много лет спустя назвать тебя в честь первого магистра тамплиеров, – старик довольно подмигнул внуку и продолжил: – Меня никто не учил сражаться, прием, о котором я тебе расскажу, получился как-то сам собой. В первой же схватке я ударил сарацина сверху вниз и разрубил пополам его щит; не прекращая движения клинка, мне удалось выбить меч из рук неверного снизу влево, и снова, не останавливаясь, горизонтальным рассечением вправо отделить голову мавра от тулова – по сути, я наложил на вражину крест. Дальше все пошло как по маслу, и, продвигаясь таким манером, мне удалось отправить к праотцам еще с десяток черномазых. В общем, после такой невиданной удачи меня посвятил в рыцари сам… – старик умолк, почмокал губами, но так и не вспомнил имени своего благодетеля.
– Что было дальше, дед? – Хуго от нетерпения подергал за край плаща, изрядно потрепанного временем, но еще сохранившего довольно четкий рисунок тамплиерского креста.
– Бессонная ночь, – умирающий рыцарь поморщился. – Подобные фортели судьбы всегда порождают слабость желудка, изжогу и усиленное биение сердца. Взлеты, как и падения, несут в себе одинаковое воздействие на человека, за исключением, конечно же, – тут он опять, прямо-таки по-молодецки, подмигнул Хуго, – направления. Заснул я под утро, и в этот неустойчивый период, когда петухам пора прочистить горло, а всякой нечисти убраться восвояси, мне и приснилась картина сотворения мира… крестом.
– Бог создал мир таким же образом, как ты лишал жизни его обитателей? – Хуго с сомнением посмотрел на деда.
Старик вытянул из-под плаща трясущийся указательный палец, более походивший на высохший корень женьшеня, и указал на Библию, лежащую у него в ногах:
– Читай с начала.
Мальчик послушно взял кожаный фолиант и раскрыл на первой странице:
– В день первый Бог отделил Свет от Тьмы.
– Вот именно, – прохрипел дед. – Он рассек пустоту надвое – понимаешь? – чтобы из нее выделить Свет и Тьму. Если неясно, скажу иначе: Меч Истины отделил правду и ложь от нейтральности.
– Как ты – щит сарацина от его кисти? – мальчик вытаращил на тамплиера широко раскрытые карие глаза.
– Как молния раздвигает ночное небо, озаряя самые темные углы мира, и тайное становится явным, – старик улыбнулся. – Вот такие же глаза были и у меня тогда. Читай дальше.
Хуго в сгущающейся темноте нашел следующую строку:
– На второй день создал Бог твердь.
– Верно сказано, – подтвердил тамплиер святое писание. – Будь знаний в твоей голове побольше, я бы сказал, создал место себя в виде частиц для прохождения определенного вида опыта.
– Тут написано, что Он создал землю, и более ничего, – парировал, слегка обидевшись, мальчик.
– Там написано, – старик погрозил пальцем-корешком зарвавшемуся внуку, – Меч Истины «замирает» в низшей точке, определяя для себя плотность уровня, где создается опыт, то есть мир.
– А что делал твой меч в этот момент? – Хуго, потомок потомка кельтов, не собирался уступать.
– Разрубив щит, я оценивал, откуда пойдет атака на меня, а поскольку оружие противник, как правило, держит в правой руке, направление моего удара, опережающего, было подготовлено, как и почва бытия у Бога: Он осознавал для себя, как будет сопротивляться Его Свету создаваемая Тьма.
– Тебя не обскачешь, – согласился мальчик, и умирающий впервые за много (очень много) лет улыбнулся:
– Дальше.
– На третий день Бог создал море, – Хуго внимательно и не без лукавства посмотрел на деда.
– Его внимание «уходит» на сторону Тьмы как альтернативы Свету, и твердь, сотворенная уже, обретает воду, свою противоположность – Бог имеет пару плотных антиподов как основу задуманного плана.
– А что с сарацином? – Хуго изобразил выпад мавра.
– Меч отбит мечом, напряжение ликвидировано, – старик пальцем парировал движение внука.
Мальчик, смеясь, покачал головой:
– С тобой, дед, не соскучишься. На четвертый день сотворения Бог явил светила на небе. Что скажешь?
Старик прикрыл веки – силы понемногу покидали его; от свечи остался дюйм воска, и робкое пламя нервно подрагивало.
– На стороне Тьмы Его внимание останавливается для создания более подвижной плотности в уже существующей, то есть звезд как носителей энергии жизни для плотных небесных тел. «Трепетание» Меча Истины и рождает великое множество уколов, источников энергии в проявленных мирах.
– Твой меч замирает над плечом врага? – подсказал Хуго и поднял воображаемое оружие над воображаемым же сарацином.
Старик икнул:
– Да, именно, определить незащищенный доспехом источник его жизни.
– Понятно, – мальчик выразительно потрогал шею и вернулся к тексту святого писания. – На пятый день заселил Бог землю рыбами и птицами.
– Внимание Его перемещается из Тьмы на «половину» Света, и плотный план обретает жизнь разумную для обретения опыта низшего порядка и принесения себя в жертву, – умирающий тамплиер вдруг захрипел, задергался всем телом, но через мгновение успокоился, порозовел и продолжил довольно бодрым тоном: – Меч Истины, находясь в горизонтальном движении, переносит источник жизни (энергию солнца) на землю.
– А твой, соответственно, – Хуго кивнул на стену, куда свет от еле тлеющей свечи практически не добирался, намекая на меч хозяина комнаты, – переносит голову мавра с плеч на ту же самую землю.
– С юмором, юноша, у вас все в порядке, – хихикнул тамплиер. – Давай уже покончим с сотворением мира.
Хуго согласно кивнул и, скорее по памяти, чем глазами, прочел:
– В день шестой Бог создал человека.
Пламя свечи быстро заморгало… «Все, – подумал мальчик, – не успеем», но фитиль выпрямился, и старик прокряхтел:
– Внимание Творца сосредоточено на самом главном, в проявленный план переносится Искра Божья, Меч Истины замирает в точке начала познания.
– А вы взором победителя осматриваете тело поверженного, – вставил мальчик. – Весьма поучительно.
– Хуго, – дед, казалось, собрал последние силы, – туда, в Святую Землю, я отправился тамплиером в душе, а вернулся обратно храмовником в сознании. За одну ночь после единственного в моей жизни сражения я понял, что Господь наш создал мир наложением креста, о чем поведал тебе. И более никому. Эта схема применима к любому творчеству, любому деянию на этом плане, увидь ее простоту и красоту – мысль, витающая в облаках, погружается, опускается на уровень ее осуществления, разделяя добро и зло, заложенное в нее автором (Творцом), после чего определяется инструмент исполнения замысла, а затем в него вдыхается жизнь, энергия для произведения действия. Крест наложен, слово стало делом.
Старик с шумом втянул воздух, словно пытаясь напоследок вдохнуть всю прелесть проявленного мира, чьи дары, возможно, не смог оценить по достоинству.
– Подойди, Хуго.
Мальчик наклонился к умирающему, губы старика уже выдавливали слова вперемешку с пузырящейся кровью:
– Печать тамплиеров, – он снова высунул палец из-под покрывала. – Он твой, бери.
Хуго осторожно стянул перстень.
– Два рыцаря на одном коне, – благоговейно прошептал он, – символ бедности тамплиеров.
– Чушь, – харкнул ему в лицо кровью старик, – символ дуальности мира.
Свеча пыхнула, моргнула ярким языком, и комната погрузилась во тьму. На краю кровати отошедшего в мир иной сидел маленький мальчик и тихо плакал.