Отшельник отшельнику…
Он пришел в лес безусым юнцом. Могила отца, дряхлеющая на глазах мать, добрые друзья-товарищи и невеста, чистая соседская девушка с бездонными серыми глазами и копной пшеничных волос, враз стали ничтожными в его сознании, теми, хоть и острыми, но маленькими камушками на пути, коими можно с легкостью пренебречь, если впереди замаячила цель – туманная, неопределенная, расплывчатая по форме и спорная по содержанию, но заполнившая отчего-то всего его целиком и без остатка.
Молодые крепкие ноги резво несли прочь от того, что было дорого еще вчера, и ни ледяная роса высоких, нескошенных трав, ни каменистая плоть утопающих в тумане гор, ни едкие взгляды исподлобья незнакомых людей не могли заставить юношу остановиться и повернуть обратно. Перестав следить за перемещением солнца по небосклону и чередовать сон с явью, однажды он, изможденный телом, в рваных одеждах, на босу ногу, но несломленный духом, забрался в лесную глушь, царство столетних дубов, разлапистых елей и кустарника дикой малины, стойко охраняющего свои сладкие плоды колючими объятиями цепких веток, и, вдохнув аромат, наполненный нотками тягучей смолы, муравьиной кислоты и влажного ковра из набухшей коры, прогнивших иголок и заячьего помета, решил остаться здесь навсегда.
Первым делом начинающий отшельник не выкопал землянку, не соорудил шалаш, да и вообще не озаботился обустройством быта ни в каком виде, а, отыскав среди могучих стволов срезанный недавней грозой исполинский дуб, занялся вырубкой в нем Креста, справедливо посчитав сие богоугодное занятие важнейшим среди прочих.
Всего несколько дней понадобилось неумелому плотнику, очень кстати прихватившему из дома топор, на то, чтобы, искромсав бедное тело великана, не оправившегося еще после удара стихии, и собственные руки в кровь, создать маленький шедевр деревянного зодчества посреди шумящей – то ли от восхищения, то ли от возмущения – дубравы.
На «искушенный» взгляд творца, детище его было великолепно, элегантно и прекрасно вписывалось в местный ландшафт, но обычный критик вроде нас с тобой, дорогой читатель, увидел бы перекошенную крестовину с неровно обтесанными краями и многочисленными рубцами-насечками по всей поверхности.
Покончив с символом своего решения об уединении, наш герой сложил себе шалаш (а то уже надоело мокнуть под дождями), а ближе к зиме принялся рыть землянку. Если кто из знавших юношу и не верил, что этот неприспособленный ни к чему молодой человек сможет выжить в подобных суровых условиях, то он грубо ошибался: пролетел год, мать давно «похоронила» сына, невеста, клявшаяся хранить верность до гроба, удачно вышла замуж (молодец, девка), а свихнувшийся, по мнению окружающих, превратился в настоящего отшельника, молящегося в уединении денно и нощно, пребывающего в жесточайшей аскезе и разговаривающего с Богом, вернее, вопрошающего к Нему и проводящего долгие дни свои в ожидании ответа.
Да, чуть не забыл: дубовый Крест, рукотворное чудо, также претерпел некоторые изменения – бог весть какими ветрами, а может, и в клюве вороны принесло на его верхушку кусочек разбитого зеркальца, и в ясный день не балующее эту глушь своим светом солнце всегда находило у себя свободный лучик, дабы, кинув его на стекляшку, озарить в полумраке леса деяние Отшельника. У основания, во мху, меж корней змеи устроили себе гнездо и, выводя детенышей, шипели так противно и настойчиво, что лесная живность предпочитала не приближаться; на правой «руке» крестовины пробился росток и своим одиноким сочным листиком с удовольствием ловил редкие лучики света; напротив него, слева, свила уютный домик желтобрюхая лазоревка, с интересом разглядывая копошащихся внизу рептилий и совершенно не пугаясь такого соседства.
Скучища – подумает проницательный читатель и будет абсолютно прав, а посему оставим Отшельнику полвека на размышления о смысле бытия, однообразие изо дня в день, прозябание в безлюдной глуши со скудным пропитанием с мая по ноябрь и долгим голоданием в течение всей зимы и вернемся к вышеупомянутой землянке ранней весной в качестве сторонних и невидимых наблюдателей, за руку с молодым человеком, также выбравшим для себя путь отшельничества, полный, по его убеждению, романтики, приключений и народной любви.
Дорогу к вожделенной «норе» святого он находил без труда по лицам людей, идущих навстречу. Если щеки были мокры от слез, а глаза светились неподдельным счастьем – путь был верным, ежели скулы свела судорога гнева, а в очах сверкало пламя подозрительности – юноша понимал, что свернул не туда, и возвращался на пройденный ранее перекресток, дабы дождаться встречного и взглянуть на него.
Отшельник умирал. Болезни всю жизнь обходили его жилище стороной, раны, нередкое явление в лестном быту, заживали невероятно быстро, покушения на его персону в безлюдной глуши организовать было некому: лихие молодцы, зная, что брать нечего, обходили землянку за версту, и даже старый полуслепой шатун, набредший как-то по осени на пристанище святого и провалившийся через гнилой настил на спящего бедолагу, с ревом убежал в осинник, не причинив при этом хозяину никакого вреда. Но время берет свое, и когда-то нужно признать, что оно закончилось для пребывания в этом мире, и смиренно готовиться к неминуемому «отплытию».
Ровно так Отшельник и поступил: он улегся на «кушетку» – углубление в земляной стене, застланное мхом, скрестил руки на груди и начал ждать…
Мартовский снег, набухавший, как дрожжевое тесто, под лучами дневного солнца, но схватывающийся ледяной коркой ночами, захрустел под чьими-то неуверенными шагами; возле входа в землянку нежданный гость остановился и прокашлялся. Старец открыл глаза и, подумав, что умереть спокойно сейчас ему, видимо, не дадут, хрипло прокричал:
– Входи, добрый человек!
Согнувшись в три погибели, в берлогу святого протиснулся молодой человек – розовощекий, вихрастый, с пылающим юношеской страстью, но немного смущенным взором. В полумраке кельи он не сразу нашел Отшельника, затихшего внутри ниши, дико озираясь по сторонам и учащенно дыша.
– Что привело тебя, отрок? – не поднимаясь с лежака, спросил Отшельник.
– Я хочу, как и вы, – густо покраснев, выпалил юноша.
– Умереть? – старик, дергая худыми плечами, изобразил подобие смеха.
– Я хочу стать отшельником, научите меня, – молодой человек стушевался окончательно и почти шепотом закончил фразу.
– Зачем тебе? – уставившись в потолок, пошамкал губами старец, обращаясь непонятно к кому.
– Быть, как и ты, – юноша сглотнул слюну, незаметно для себя перейдя на «ты». Он с неподдельным интересом разглядывал убогое жилище своего кумира, пока тот с таким же чувством не изучал претендента на его освобождающееся место.
– Я умираю, – старик зашелся в сухом кашле и похлопал слабой рукой себя по груди, – но не знаю, кто я на самом деле, годы отшельничества не дали мне ответа.
– К тебе ходят люди, – изумился такой откровенности старика юноша, – спрашивают совета, ты – известный человек.
Отшельник недовольно хмыкнул:
– Я не даю советов, я ничего не говорю приходящим сюда, они, страждущие чуда, обманываются, наделяя меня при этом ореолом известности и святости.
Молодой человек недоверчиво покачал головой.
– Но все вернувшиеся от тебя утверждали, что ты наставил их на путь истинный.
– Ох уж эти штампы, – тяжко вздохнул начинающий уставать от разговора старец. – Что есть путь истинный? Даже сам Господь Бог не берет на себя этот труд (не имеет права). Путь истинный – в сердце каждого, незачем искать его в такой глуши, как этот лес, да еще и в устах пожилого и, возможно, полоумного человека.
– Но ты выбрал ее, эту самую глушь, – резко возразил юноша. – И не покинул ни разу, не это ли место есть твой Путь?
Отшельник, постанывая, медленно повернулся набок, лицом к беспокойному собеседнику, серая борода, как мокрая мочалка, свалилась на подстилку из мха.
– Нет, я страдал здесь от одиночества, и это страдание стало моей стезей, а не лес. Я спокойно мог делать это (страдать) в любом другом месте.
Нескрываемой горечью пропитаны были слова старца, словно он подвел под собственной жизнью черту, и итог совсем не обрадовал его. Разговор складывался странно, явно не такой встречи ожидал юноша, все еще пребывая в грезах о познании истины вдали от шума и суеты мирской жизни.
– Значит ли это, что отшельничество – сплошное страдание?! – вскричал он, и старик, уже успевший прикрыть веки, вздрогнул.
– В моем исполнении – да, – он вдумчиво и неторопливо облизал высохшие губы. – А кто-то страдает в дорогих покоях, среди блеска злата и мишуры увеселений.
– Если я останусь здесь, – молодой человек сделал паузу, добела сжав пальцы в кулаках, – также буду страдать?
– Возможно, – слабо улыбнулся Отшельник. – А возможно, будешь счастлив, сие мне неведомо.
Оглядевшись, юноша заметил в углу «норы» деревянную колоду, приспособленную для сидения, и шагнул к ней (усталость в ногах сказывалась все сильнее).
– Я пришел сюда за напутственным словом, за поддержкой, за мудростью и не получил ничего, кроме «мне неведомо».
Старец откинулся на спину и снова сложил руки на груди:
– Это и есть напутственное слово и, кстати, можешь также расценивать его как поддержку, а заодно и мудрость – почему бы и нет?
– Ты смеешься? – воскликнул юноша и обхватил руками голову (ей-богу, поза разочарования и отчаяния, достойная сцены какого-нибудь императорского театра).
– На смертном одре человеку только и остается, что смех, – коротко констатировал Отшельник.
– А я думал, страдание – удел умирающих, – злобно отозвался претендент на «нору».
Старец подмигнул разгневанному собеседнику:
– Страдаем мы всю жизнь, так что, умирая, можно и повеселиться.
В землянке было сыро, еловый лапник, развешанный по стенам и в три слоя устилающий «пол», давал чудесный, с кислинкой, аромат, но совершенно не защищал от холодного дыхания промерзшего за зиму грунта. Юноша потер щеки ладонями и поплотнее укутался в дерюжку, заменявшую ему и постель, и верхнюю одежду, и крышу над головой.
– Но хоть что-то ты вынес из своего пути, кроме страдания?
– Конечно, – с готовностью откликнулся Отшельник. – Что путь – это просто процесс, и ничего из него выносить не надо, – он лукаво взглянул на молодого человека, – можно только привносить.
– Ты мне не ответил, – строго заметил юноша.
– Как и остальным, – старец повернулся на другой бок, лицом к стене. – В вопросе нет никакого смысла, ежели ответ на него уже неизвестен. Многие из пришедших спрашивали о том, что мне неведомо, вместо того, чтобы обратиться к Богу, всезнающему и любящему.
– А ты сам? – претендент на отшельничество начал подумывать о бессмысленности беседы.
Отшельник безмолвствовал некоторое время, а затем заговорил короткими фразами:
– Я спросил у Него, и было дано мне вчера четыре сновидения.
– Ты молился всю жизнь, а получил ответ только теперь, перед смертью? – в голосе юноши прозвучало искреннее удивление. – Расскажи, отец!
Старец протянул слабеющую руку в сторону коряги, служившей подставкой для чаши, выдолбленной из сухой липы, наполненной дождевой водой. Молодой человек подал нехитрый сосуд Отшельнику, и тот, с трудом приподнявшись, прильнул к нему.
Испив, старик откинулся обратно на лежанку.
– Я видел четыре сна. В первом я был Богом, возможно, Зевсом на Олимпе, и, взирая сверху на всеобщую суету у подножия, размышлял о том, как этот хаос превратить в гармонию. Во втором видении я бродил во Тьме в качестве Хозяина этих жутких и мрачных мест, поражаясь тому, сколько находится желающих напялить на себя черные балахоны греха и истово стучаться во Врата Дома моего. В третьем сне я – ремесленник, но цена моей работе – медный грош, ибо есть предназначение, и это любовь к ближнему, а не обожженный горшок или струганая скамейка. Во сне последнем я – никто, может быть, ветер или эхо, или мысль, снующая меж скал, лесов и людей в поисках чего-то или кого-то, кто готов, как Грааль, впустить меня и мною заполниться.
– Сны твои красочны и увлекательны, но что показали они тебе, кроме удивительных мест, в коих ты побывал, избавившись наконец от оков своей лесной глуши? – юноша аккуратно водрузил чашу на ее почетное место.
Вместо ответа старик протянул руку уже к окну (дыре в земляном накате), где в брошенном воробьином гнезде удобно устроился четырехлистный клевер:
– Это схема души, не зря точно такой же Ева прихватила с собой на память о Райском Саде. Один ее (души) лепесток живет в Вере, второй – в Надежде, третий – в Любви, четвертый…
– И матерь их София, – устало бросил юноша.
– …в Мудрости. Путь земной пройдет под сиянием одной звезды, под шелест одного лепестка, а какого… – старец закрыл глаза.
– Какого? – подскочил с места молодой человек, но старик испустил дух, забрав с собой ответ на этот вопрос.
Предадим, мой друг, почившего с миром Отшельника заботам юноши, а сами, разбежавшись хорошенько, силой нашего воображения оттолкнемся от берегов этого, хоть и печального, но вполне естественного события, и перемахнем во времени лет на пятьдесят вперед, оставшись при этом в той же самой землянке.
На кушетке из мха – более подходящего материала в лесу и не сыскать – лежит умирающий Отшельник, наш некогда юный претендент на выбранную роль. Проведя полвека в молитвах, питаясь ягодой и кореньями, не пролив за всю жизнь ни капли крови, даже комариной, он отходит в мир иной не по болезни или травме, а по сроку.
В ожидании посетителя, идущего ему на смену, как когда-то появился в этих местах и он сам, Отшельник готовит речь (здесь уточним, слова заготовлены лет уж как десять), приблизительно следующего содержания: «Я прожил в радости, старательно избегая страданий, но, научившись радоваться одиночеству, я позабыл о Боге. Тот, кто занимал землянку до меня, от одиночества страдал так же, как и я, напрочь позабыв о Боге, что всегда рядом. Моя жизнь в радости оказалась иллюзией, ибо на самом деле я был не одинок, Бог стоял подле меня денно и нощно. Что бы мы ни делали, забывая о присутствии Бога, мы отрекаемся от Него, лишая себя истинного счастья».
Отшельник ждал еще три дня, дата его смерти давно прошла, где-то там, не в холодной полутемной норе, а на небесах, в Хрустальном Замке Отца, своего Сына, Друга, Соратника ждали Искры Божьи, родные и любящие. Отшельник непослушными руками взял приготовленный кусочек бересты, острую палочку и нацарапал (на всякий случай, вдруг кто придет на смену): «Смысл жизни, где бы она ни проходила, в том, чтобы обнять Бога и не отпускать Его от себя, никогда не раскрывать объятий, иначе руки наши, свободные от тела Его, сразу же потянутся ко греху».
…На смену Отшельнику так никто и не пришел.