Далее критикуется миф социально-материальной формы существования как способа решения всех проблем: «Этот страшный вызов стоял перед человеком всегда. Мы еще недоописали „кто“, а уже рвемся его объяснять, редуцировать, сводить к чему-то. Работа, равная времени, нам еще только предстоит. И все, что нам сейчас нужно, это время – время разобраться, время понять, время не спешить. <…> Раньше на роль всего того, что обеспечивает нам этот временный мир – мир времени, – претендовало сплочение в „мы“, в государство. <…> Опыт ХХ и (к сожалению) ХХI веков, опыт страшных человеконенавистнических формаций, показал нам, что все розовые мифы общности, все, чего мы чаем как условия для наших покоя, мудрости, доброты, – все это способно обернуться против нас, отравить декларируемые нами цели мерзейшими средствами, обратиться в чудовищность ничем не оправдываемого насилия, такого, что былые века с их несправедливостями и страданиями покажутся нам чем-то весьма желательным (да уже и кажутся) по сравнению с. <…> Развитие науки и техники возвело зло в степень непредставимую. Человек истребляется в промышленных масштабах, контролируется и калечится изощреннейшими, доселе немыслимыми средствами»5.
А вот ответ на вопрос «что делать?»: «Что делать человеку, столкнувшемуся со столь страшной трансформацией, осознавшему, что колодец жизни, который на протяжении тысячелетий копали и наполняли живой водой его предки, отравлен?
Ну, во-первых, можно врать самому себе, что вовсе он не отравлен, что все в полном порядке, лучше не бывало. <…>
Во-вторых, можно сказать себе, что на этом колодце свет клином не сошелся, и поискать другие. Есть, в конце концов, на земле иные земли, иные боги. <…> Беда в том, что зло имеет тенденцию распространяться, и однажды может оказаться, что бежать уже некуда.
Можно жить на старых запасах, памятью о былом, постепенно иссушиваясь и лишаясь энергии настоящего. Уйти в затвор, в одиночество, во внутреннюю эмиграцию. <…>