миграционные отговорки
Только сейчас в ходе работы над этой частью книги, стали догонять осознания, что душновато тогда стало не только от личностной стагнации, и какой-то критической степени саморазрушения. Дело еще было в окружении, которое меня определяет исчерпывающим образом. Окружение – не только близкие, родные и знакомые, но и население города, даже страны.
И это снова вопрос моей теории вертикальной миграции, затронутой в шестой книге. Даже если взять в расчет товарищей, близких и родственников, то мы были не равны. У меня изначально не было права ровняться на них, выдыхать или успокаиваться. Я был слишком подвержен влиянию, ведомым был (проще говоря), и так сложилось, что ведущими оказались выходцы условно нижней ступени жизненной миграции, уже выполнившие хотя бы одну ступень вертикального перехода к тому моменту. А я нет. Я просто родился в миллионном Красноярке и сидел на жопе ровно в окружении приезжих.
Пока мне еще сложновато разобраться с механикой, и тем, почему настолько существенное значение имеет среда и окружение. Вероятнее всего, вибрации калибруются через фон обуславливания, который наслаивается, трамбуется от количества присутствующих в одном месте сторонников, и потому принципиально различается в разных местах. Кажется, ауры людей сплетаются по вибрациям, создавая синергию энергетики. Во всяком случае, сейчас только этим можно объяснить феномен кафе «Дюнс» здесь в Гоа, из которого я снова пишу эти строки.
По необъяснимым причинам именно здесь собираются европейские и американские туристы. По вечерам постоянно аншлаг, большая открытая терраса на 40 столов с панорамным морским видом галдит, источая нужные мне вибрационные ароматы. Я все лучше начинаю чувствовать атмосферу заведений, и здесь она имеет особенности, магнитятся люди близкие по внутреннему состоянию, и отталкиваются остальные. Этот градиент очень заметен, ведь в соседнем кафе на пляже через 100 метров совсем другая аудитория, посетители не пересекаются.
Словно одним сюда можно, другим нельзя, а третьим не по себе (опять же по необъяснимым причинам). Люди источают вибрации, пропитывая пространство. Так что я научился воспринимать вибрации людей из разных стран и городов, стойко выбирая более привлекательные, или уж во всяком случае хотя бы избегая чуждые.
В малых, климатически и географически обделенных, и потому цивилизационно отдаленных поселениях вибрации ниже, творческий потенциал ниже, и средний личностный уровень тоже вязкий. Больше чертовщины, уныния, больше низких зависимостей. Знаю, о чем говорю, сам из таких мест, потому знаю вкус воздуха и чахлую энергетику в таких местах.
Видимо, в природе так устроено, что большинство людей рождаются в низких слоях мира, а жизненный путь некоторых из нас состоит именно в последовательных пространственных преодолениях снизу вверх. Похоже на эволюционные издевательства, и если кому-то из нас кажется, что судьба-злодейка кинула на самое днище, то мы просто еще не все о мире знаем. Под любым днищем есть бездонная пропасть из днищ. Справедливо и обратное – на каждого умненького и состоятельного достигатора найдется зевающий от умиления «старший брат», просто родившийся там, куда ты пробивался всю жизнь.
Думаю, здесь все тоже эволюционно выверено, что одним надо, а другим и так достаточно. Возможно, эти 10 % людей ведет нечто изнутри, улавливающее те самые мифические вибрации, подобно автомобильному антирадару, увеличивающему частоту звукового сигнала по мере приближения к фиксатору скорости. Кто-то начинает улавливать колебания, а кому-то без разницы. У него просто нет антирадара, или скорее музыка так долбит, что никакой сигнал не различим.
Так вот, в период с 17 до 30 лет (с университета) я оказался в среде разносортной, и очень разночастотной. Отношения складывались с разными ребятами, но по большей степени с приезжими, вроде того же Рината. Нельзя сказать, что все проселочные студенты имели какой-то дополнительный силовой эффект, как приезжие в Москву уже из городов покрупнее. Хотя может и можно немного это приравнять. Может и я сам был еще слабоват даже для тех же красноярцев, ведь и внутри города слоев достаточно.
Я хоть и родился в милионнике, но пошел по нижней планочке, в очень простенькой семье. Далеко не самое днище города, но мои восхождения по уровням миграции начались прямо со школы, так что все вокруг постоянно были наряднее меня, а комплекс неполноценности подстегивал работать локтями. Возможно, было вполне равноценным попасть в тот региональный университет вместе с приезжими, как бы на один уровень, чтобы затем двигаться дальше.
Попасть в центровой региональный ВУЗ для них не стоило особых усилий. Большая часть зачислялась по квотам, именно на то и направленным, чтобы дать возможность сельским жителям получить наилучшее наивысшее красноярское региональное образование. Однако же, далеко не каждый из сельчан был готов себе позволить двинуться на Красноярск, опасливо называя его «краем». Моими однокурсниками стали выходцы из зажиточных сельских семей, сильно перешагнувших земляков.
Стоит ли говорить, что на нашем курсе не было ни одного уроженца, например, Новосибирска, Екатеринбурга, Питера, не говоря про Москву. Не было. Социальная миграция работает в другую сторону, и значит нет ни единого основания говорить, что мы все где-то там равны. Не равны. Так мир устроен, что есть центр и колхоз.
Я родился в Красноярске, не в самом уж и колхозе, в городе с населением 1 млн 200 тыс жителей, что вовсе не мало в мировом срезе. К тому же, у Красноярска есть пристроенное сбоку водохранилище размером со Словению. К примеру, в Америке по пальцам городов с большей численностью населения и без всяких водохранилищ.
Другое дело, что больше не значит лучше. Вовсе нет. Вон в Индии и Китае навалом этого добра. Хотя в мире полно политико-географических широт, где с виду и по численности сельские поселения на несколько десятков тысяч человек имеют всемирную притягательность, вроде Монако или Лихтенштейна.
Однако, в большинстве случае мелкое, значит захолустье. Пусть государстве Монако жителей столько же, сколько в том же городке Шарыпово, но вы лишь попробуйте взглянуть на фото тех уныло-сибирских мест хотя бы в Википедии. Надеюсь, старший брат Рината уже свалил оттуда, хотя бы во имя детей.
Другое дело, что в случае с Монако, даже коннотация слова «мо-на-ко» выглядит как-то благородно, будто исполнено аристократизмом, формульскими Гран-При и нашпиговано яхтами в бухте Монте-Карло. И это не пустой звук, нам ничего не кажется, это вибрации самого слова, а энергетика места настоялась вековым монаршим и знатным присутствием.
А ведь для столично-северных французов их же собственный юг, со всем его лазурным побережьем и Провансом – не более, чем сельская глушь. Только это глушь привилегированная с красными дорожками, Ниццей, Каннами, Антибами и сантропезовками, как Сочи (адлерско-красополянинские) для России, а не мракобесие таежное, из которого по большей части и состоит РФ.
Глядя на уныние российской глубинки, каким-то неописуемым местом внутри мы чувствуем апатию, низкую вибрацию. Словом, путешествовать в Шарыпово людям точно не захочется, разве что, если вы родом оттуда или из близлежащего г. Боготол с населением в 18 тыс. человек. Сверху вниз люди двигаются редко, хотя бывает, что и возвращаются в родные пенаты после завоевательского марш-броска в верхние эшелоны социальной миграции, но они не едут на уровни ниже.
Иными словами, уроженец Красноярска, окончив московскую ВШЭ еще может вернуться в миллионный Красноярск (испугавшись столичного социального соревнования) на родительские квартиры, как сделали некоторые одноклассники, но никому из них не могло постучаться в голову поехать, например, в Ачинск с населением в 100 тыс. чел.
Впрочем, один одногруппник Денис, уроженец Красноярска (1200 тыс. чел.), после университета получал статус судьи, и вакантное место нашлось на нижней ступени, поехал в окрестный (170 км от Красноярска) городишко Назарово (30 тыс чел). Миграция вниз все же бывает, но уже стратегическая, на госслужбе ты не выбираешь чаще всего. Хотя в целом-то ведь выбираешь ведомство ты сам, никто не тащит, как и я сам пытался выбрать ФСБ с их академиями и гарнизонами.
Думаю, в жизни некоторых людей неизбежно наступает момент (хотя бы лет в двадцать), когда внутренней личной энергии начинает хватать, чтобы бросить вызов судьбе, и двинуться по собственному маршруту даже вопреки мнениям окружения и уюту зоны комфорта. Таких фантастов достаточно, хотя по моему беглому подсчету не более 5–7% рискнувших людей уходят без возврата. Нечто подобное случилось со мной.
Как известно из школьного курса обществознания, количество неизменно переходит в качество. В университет в своем же городе я поступил скрепя зубами, поскольку мозгов на бюджетное место не хватило. Это, кстати, вполне ожидаемо, имея в виду мое пролетарское происхождение, в первую очередь по линии отца, где с интеллигентностью, манерами, образованием было так себе, прямо скажем.
Хотя вот его мама (моя бабушка) была из селф-мейд «кулачьей» семьи с юга Красноярского края, которая потому и была раскулачена на фоне разливающейся великой октябрьской социалистической. Похоже, деньги и иные товарно-материальные предметы зависти у них водились, а вот с духом аристократизма было слабовато. Честно сказать, я до сих пор не могу себе объяснить, откуда во мне то все это голубокровое.
Так вот, барахтаясь по ступенямь этой социальной миграции в рамках города, я сумел перейти в слой повыше, благодаря качественной школе № 41 в Академгородке, куда по критериям советской справедливости попасть был не должен. А попал, и там были ребята уже из среднего и средне-высокого местного социального уровня. Хоть я и конфузился от комплексов первые годы, но потом стал приобщаться.
Ну знаете, в нашей с родителями 37-метровой «двушке» на первом этаже в «хрущевке» никогда и ремонта не было, кирпичи вываливались, ДВП-шка на полу обшарпанная, а у одноклассников дома отдельные, со шлагбаумами, охраной, паркингом и евроремонтами. Это было другим миром, куда со временем удавалось попадать по их приглашению. Конечно, лица тех людей, их разговоры и жизненные расклады впечатляли, вдохновляли и ввергали в глубинную мотивацию любой ценой заполучить место среди них.
Про машины и девчонок не говорю, было еще рановато узнать о своих будущих автолюбительской и женолюбительской пристастиях. Хотя различать девушек хорошего происхождения и всех остальных научился уже класса с десятого. И может, это еще хуже, когда видишь, знаешь, а позволить себе не можешь в виду твердых социальных убеждений о порядке получения расположения «дорогих» женщин.
Так вот, несмотря на всю эту школьную социализацию, дозреть до столичных амбиций я не сумел. Может, дело в родительских страхах о бедности и постоянно нехватке денег. Может, еще и то, что правильное окружение было только в классе, но ведь потом я возвращался обратно в пролетарский двор со всем вытекающим, и большую часть жизни проводил среди детишек бедноты. Стоит ли сейчас упоминать, кого куда посадили потом.
Когда дело дошло до поступления в институт, это дворовое окружения консолидировано насмехалось над моими даже региональными амбициями, саркастично спрашивая, что я буду делать, когда провалюсь на экзаменах. На радость им, я все же споткнулся при поступлении. Пусть всего два балла из шестидесяти, но не хватило, так что поступил на платное благодаря финансовой поддержке мамы. Это был лучший ВУЗ Красноярского края, а в последствие, расширившись до СФУ, и распиарившись по интернетам, он стал одним из лучших за МКАДом.
Для меня это была социальная миграция только внутри одного города, причем ее очередная ступень, ведь и в свою 41-ю среднеобразовательную школу я тоже попасть не должен был. По месту жительства была положена слабенькая 82-я школа в Студгородке, где я жил, и куда ходили все ребята из моего района. 41 школа была как бы блатная в соседнем Академгородке, и родителям пришлось прилагать усилия для такого рывка.
Ясное дело, что детство проходило среди одного контингента, пошедшего позже в 82-ю школу, а юношеское взросление – уже в среде ребят из 41 школы, чей социальный уровень был ощутимо выше. Это очень разные миры, почти не пересекающиеся. Утром я попадал в мир детей благосостоятельных родителей, а днем возвращался к пролетариату во двор.
Понятное дело, что дворово-мещанские друзья не верили и душевно противились самой идее поступать в КГУ, злобно осмеивая меня за такую дерзость. Сверстники же из 41 школы в ощутимом числе поступили в Москву (8 из 27 одноклассников), а остальные в тот же КГУ (будущий СФУ). Одним из столичных счастливчиков в классе был Антон, тот самый давнишний и заветный друг, так легко отошедший в сторону, когда мне так нужна была поддержка в 2019 м.
Я же (в свою очередь) не мог и допустить в голове попытку поступления в Москву. Тогда оно было чем-то пугающе чуждым, туманно-далеким, и невозможным при жизни. Такова была прошивка воспитания и наблюдения за нерешительностью родителей. Они, кстати, до сих пор не решились ни на один переезд, кроме соседнего дома. Вдуматься только, единственное, на что хватило их личной силы и жизненной энергии, это переселиться в соседний дом и то при моем штормовом давлении это сделать.
С Антоном же мы были знакомы с самого (что ни наесть) раннего возраста, жили в одном подъезде той «хрущевки». Я начал помнить его раньше себя, и долгие годы придумывал сказки о дружбе сквозь десятилетия, вплоть до 2019-го. Так вот. Его родители в школьные годы были благополучнее моих, и где-то в средних классах перебрались в более престижный район в просторную квартиру. Мы уже подрастали, так что оттенки финансовых комплексов наслаивались поверх эстетических. К тому же, мои дурацкие зубы опошляли всю юность.
Их дела шли в гору, а наши под гору, маме приходилось брать еду в счет зарплаты в МВД. Антон, по мимо того, был существенно смышлёнее меня по всем предметам, видимо гены и родительское воспитание сказывались. Его папа был уважаемым преподавателем ВУЗа, деканом непроизносимой кафедры, предпринимателем, биржевым трейдером, а мой – водителем маршрутки. Его мама была шишкой в РЖД, к тому же уроженкой подмосковья со всеми вытекающими, и еще у нее была мама, жившая там.
Моя же мама была уроженкой далекой и обычно сомнительной республики Киргизия. После распада СССР (и восстания этнических аборигенов), вместе с другими русскими спешно переехала с родителями в крохотный закрытый и насквозь коммунистический городок Красноярск-45 (в 160 км от Красноярска). Мама Антона росла в Москве, а моя – в сибирской тайге, где медведей, слепней и радиации от ЭХЗ (градообразующее оборонное предприятие, делает ракетное топливо) было столько же сколько белых бантиков на косичках октябристок.
Зато мама моей мамы была тренером сборной Киргизской ССР по спортивной гимнастике, и впоследствии одним из самых состоятельных и уважаемых горожан Красноярска-45 (позднее г. Зеленогорск). У нее была здоровенная квартира и дача с курями и хрюшками, но главное был видеомагнитофон и два шкафа видеокассет американских блокбастеров с Ван-Даммом, Джеки Чаном и индийской любовной похабщиной. Вот откуда моя американщина, и, судя по всему, индийщина тоже, ведь сейчас я пишу эти строки именно с родины Митхуна Чакраборти. Даже успел посниматься в их боливудщине.
Ясное дело, что весь этот социальный фронт обуславливания в течение первичного юношеского взросления во многом определил не только каждого из нас с Антоном, но и каждого из ребят, поступивших вместе со мной на первый курс юрфака КГУ. И я, и Антон двинулись покорять свою ступень социальной миграции. Таким образом мы разошлись с ним, но сошлись с однокурсниками, на половину выходцами из окрестных мелких городишек.
Антон продолжил расти и социализировался среди урожденных москвичей, и приезжих, как он, наиболее умненьких и благополучных студентов всего русского мира, сумевших всеми правдами поступить в ВШЭ. Ему преподавали министры из Правительства РФ, а я возился в красноярском колхозе с колхозятами, изредко приезжая к нему на поезде под жизнеутверждающие ноты марша «Прощание Славянки». Это тоже определяло каждого по-своему.
Позже он закрепился на приличной должности в структуре ГазПрома в Питере, накупил квартир, и слил своего крестьянско-красноярского дружка в минуты критической житейской перезагрузки. Все по канонам глянцевых сериалов «START». В этом смысле, я благодарен его лицемерию, малодушию, трусости и жадности, иначе многие бы из моих жизненных уроков не удались.
Это я к тому, что образование и происхождение определяют, но определяют далеко не все. Так или иначе, в нас развиваются определенные качества, знания и навыки. Некоторые ребята с окраин, вроде меня вынуждено воспитывают в себе другие качества, несколько далекие от интеллигенции, зато помогающие толкаться локтями.
И вот ты чего-то делаешь, стремишься, кому-то доказываешь, другим показываешь, а потом хлоп и приплыли. Случается хренова мистификация, заставившая, например, меня в ноябре 2016 года вдруг встрепенуться, заявив о перемене времен (не много, не мало). Это была реперная точка, не иначе, как внезапное озарение.
Тем вечером, по дороге во все тот же знаковый город Шарыпово, в машине с женой Ксенией я вдруг воскликнул, что теперь все будет иначе. Как именно «иначе» понятно не было, зато по возвращению домой, я впервые в жизни открыл ютуб на телевизоре, вписав слово «развитие». Впервые за все годы после университета, и не прочитав ни единой книги за десять лет к тому моменту.
Кстати, говоря, ведь и моя Ксения тоже была уроженкой нижней ступени миграции, из г. Ачинска (в 160 км от Красноярска), так что она то свой переход совершила еще за пару лет до нашей встречи в 2008 году. Ее родители поступили ее на эконом в ПолиТех (второстепенный ВУЗ Красноярска, позже также вошедший в СФУ под критические визги КГУшников).
Ксюше также купили нарядную квартиру в благополучном районе Красноярска, и юркий «гольф» для ежедневных поездок туда-сюда. Видимо, она тоже потомок древних кочевников. Ее близкие подруги также были с нижней периферии. Таким образом, я угодил в окружение людей хоть и финансово благополучных, но почти все из них были происходением из нижних ступеней миграции, включая Кирилла и Димаса, жителей камчатского городишки Елизово.
Вот и жил я долгие годы, пропитываясь их традиционно-провинциальным мировоззрением и страхами их родителей, побоявшихся перебраться куда-то повыше, хотя бы вслед за детьми. Выходит, я как бы начал стагнировать, уперся в условный предел моей условной ступени вериткальной миграции. А мне (почему-то) нужно было идти дальше на следующую ступень социальной миграции.
Ясное дело, какая там могла быть поддержка и лояльность, когда они-то все уже выполнили свой переход и чувствовали себя вполне комфортно. Это я сидел, спивался от скуки, естественно, ничего не понимая дубовой головенкой. Окружение или держит, или толкает. Теперь жизненный расклад выглядит более естественно: они там же, а я черти где.
В любом случае, следуем понимать сказанное сообразно текущей ситуации, уровню пониманий, адекватности и уровню сознания. Игнорировать модель концентрических слоев расширения личности тоже нельзя.
Коротенько дам текущую концентрическую модель по состоянию на июль 2025 года.
I. Ядро (внутреннее происхождение):
•Тело, сознание, память, код души;
•Родной дом, детство, город, язык;
•Мать, отец, кровные связи;
•Неотменяемо. Не нужно жить там, но связь должна быть признана
II. Ближний круг (семья + избранные связи):
•Бывшая жена, дети, родня по линии жены – это не «прошлое», а живой слой;
•Это отражение в других людях – и, пока они живы, контур не замыкается;
•Здесь формируется тень и совесть;
•Не обязательно быть физически рядом, но нельзя быть отрезанным.
III. Родина (страна происхождения):
•Да, можно быть критичным к государству, но нация – это моя вибрация;
•Родина – это не режим, это вибрационная точка начала;
•Энергетическая связь с ней – фундамент моей силы.
IV. Дружественные круги (BRICS / Восток)
•Это развитие через родственные культуры;
•Восточная цивилизация, духовность, симпатия, близость по взглядам;
•Индия, Вьетнам, Китай – места трансформации и свободы;
•Они даны не случайно. Это внешний круг зрелости.
V. Противоположный полюс (Запад / альтернативные союзы):
•Не чтобы раствориться в них, а чтобы иметь мосты, доступ, выходы;
•Аргентина, как ворота. Возможно, потом и США;
•Это право на манёвренность, не обязывающее любить систему;
•Запад нужен не как дом, а как инструмент влияния и защиты.