Глава 8
Мысль о том, что машину можно собрать по-другому, не принесла радости. Она легла на плечи тяжелым грузом, огромной, почти невыполнимой задачей. Я был инженером-самоучкой, запертым в тесной мастерской с уникальным, капризным, почти полностью разрушенным механизмом – самим собой. У меня не было ни чертежей, ни инструментов, кроме разрозненных пыльных книг, которые я собирал, как обломки потерпевшего крушение корабля. Но я знал: если я не начну собирать, этот механизм развалится окончательно, и я исчезну вместе с ним.
Я взялся за самую опасную, самую нелепую из описанных практик — ширшасану, стойку на голове. В книгах ее называли «королевой асан», утверждая, что она обращает вспять потоки в теле, омолаживает мозг, меняет саму химию сознания. Это звучало как шарлатанство, как зазывная речь торговца змеиным маслом, обещающего исцеление от всех бед. Но именно эта абсурдность, эта радикальная противоположность всему, что делает нормальный здравомыслящий человек, и притягивала меня. Если я хотел найти ключ к своей изнанке, он мог быть именно в этом – в действии, которое переворачивает мир.
Первые попытки были катастрофой. Я расстилал на полу свое единственное выцветшее одеяло, становился на колени, сцеплял пальцы в замок, упирался макушкой в их основание и пытался оторвать ноги от пола. Тело, привыкшее к земному притяжению, бунтовало, как загнанный зверь. Кровь приливала к голове, заливая виски тяжелым, горячим гулом. Мир переворачивался, вестибулярный аппарат выключался, комната плыла, как корабль в шторм. Я заваливался набок, ударялся о край стола или о стул, тяжело дыша, падал обратно на пол, словно жук, которого перевернули на спину, отчаянно дрыгающий лапками в попытках вернуть себе равновесие.
Каждый вечер моя комната становилась ареной этой нелепой борьбы. Я был одновременно борцом и зрителем, машиной и механиком, и каждая попытка была актом сопротивления – не только гравитации, но и тому страху, той пустоте, которые так долго держали меня в плену. День за днем, неделя за неделей что-то менялось. Я научился находить точку баланса – хрупкую, почти неосязаемую, как нить паутины. Я научился дышать в этом перевернутом мире, где пол становился небом, а потолок – землей. И однажды я оторвал ноги от пола, подтянул колени к груди и замер. Я продержался так, может быть, три секунды. Но в эти три секунды мир исчез. Не было ни комнаты, ни стен, ни страха. Было только напряжение в предплечьях, ровный гул крови в ушах и странная тишина, как будто я оказался в центре пустоты.
Я стал увеличивать время. Секунда за секундой. Минута. Пять. Десять. Я научился выпрямлять ноги, стоять ровно и неподвижно, как перевернутая колонна, опирающаяся на голову и руки. И мир действительно изменился. Когда я стоял в ширшасане, моя комната становилась другой. Потолок превращался в пол, стол и стул свисали сверху, как диковинные сталактиты в пещере. Пыль, незаметная прежде, лежала на плинтусах серым ковром, как снег в безлюдной пустыне. Трещина в углу стены становилась картой неведомой страны, полной загадок. Это была та же комната, но чужая, новая, открывающая свои скрытые детали как древний текст, который читаешь впервые.
Так же я начал видеть и свою жизнь – перевернутой. Все, что раньше казалось важным, – карьера, отношения, социальный статус, свисало сверху, как громоздкая, ненужная мебель, покрытая пылью забвения. А то, что я считал неважным, боль, страх, одиночество – становились опорой, твердым полом, на котором я теперь стоял. Эти чувства, которые я ненавидел, были не врагами, а материалом, из которого я мог строить.
Я перестал вести дневник. Записывать было нечего. Все происходило за пределами слов, в той немой алхимии, где тело само находило решения. Однажды, стоя в ширшасане, я инстинктивно выполнил уддияну, втянув живот под ребра. Ощущение было невероятным – словно внутренние органы, освобожденные от цепей гравитации, взмыли вверх, создав внутри меня пустое пространство, как будто пещеру, наполненную эхом. Это не было ни радостью, ни просветлением, – это была чистая механика, открытие нового пространства внутри себя.
Я все реже думал о смерти. Не потому, что перестал ее бояться, а потому, что мысль о ней стала неактуальной. Я был слишком занят, поглощен этой титанической, бессмысленной и абсолютно необходимой работой. Моя комната, мое тело, мои практики стали моей вселенной, где я был одновременно создателем и творением.
Однажды, возвращаясь из перевернутого мира в нормальное положение, я сел на пол и посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, спокойные, неподвижные, как два странных артефакта. Я смотрел на них, как будто видел впервые: сеть морщин, как карта рек, узор вен, пульсирующих под шершавой кожей. Это была сложная, совершенная машина, созданная не мной, но отданная мне в управление. И вдруг в голове возник вопрос, холодный и ясный, как утренний воздух: кто тот, кто видит эти руки? Это не было философским размышлением. Это был технический вопрос, рожденный не умом, а телом, той тишиной, что возникала в ширшасане, той пустотой, что открывалась во мне.
Я посмотрел на книги, разбросанные по столу: книги по йоге, трактаты по суфизму, эзотерические тексты, пожелтевшие и потрепанные. Они все еще были загадкой, чужими артефактами, написанными на языке, который я только начинал понимать. Но теперь я чувствовал, что подбираю к ним ключ. Ключ был не в словах, не в теориях, а в теле – в этой странной геометрии, которую я выстраивал каждый день в своей комнате. Я больше не искал в книгах спасения или ответов. Я искал инструменты, язык, чтобы описать то, что открывалось во мне.
Я был готов читать. Не просто скользить глазами по строчкам, как делал раньше, выискивая инструкции. Я был готов читать телом – чувствовать, как слова резонируют с движением моих мышц, с ритмом моего дыхания, с гулом крови в висках. Это был новый способ познания, где разум и тело становились единым инструментом. Я взял книгу, открыл ее на знакомой странице и начал. Не ради просветления. Не ради чуда. Ради того, чтобы собрать эту машину – себя – по-другому.