Глава 6
Я начал искать. Как умирающий от жажды ищет воду в пустыне, я искал книги – не из праздного любопытства, не ради философских построений, а из отчаянной потребности в карте, в чертеже той темной неизведанной территории, куда меня выбросило. Я прочесывал букинистические лавки, рылся в пыльных коробках на блошиных рынках, где пахло старой бумагой и забытой надеждой. Я стал тенью в залах публичной библиотеки, заказывая все, где мелькали слова «йога», «тантра», «медитация», как одержимый, ищущий ключ к шифру, которого не понимает.
Большинство книг были бесполезны. Сентиментальная патока о любви ко всему сущему, туманные рассуждения о гармонии и свете, написанные людьми, которые, похоже, никогда не заглядывали в тот колодец, на дне которого я оказался. Они описывали фасад здания, яркий, украшенный цветами, не подозревая, что в его подвале бурлит первобытный хаос. Их слова скользили по поверхности как масло по воде, не касаясь глубины.
Но иногда среди этой словесной шелухи я находил зерна. Сухие технические описания, лишенные эмоций и метафизики. Просто инструкции: «Сядьте так-то. Дышите так-то. Сократите эту мышцу. Задержите дыхание. Повторите N раз». Это был язык инженера, а не поэта: точный, функциональный, как чертеж механизма. Я вцепился в него, как утопающий в обломок корабля. Это был язык, который я мог понять, язык, который не обещал спасения, но предлагал порядок.
Я знал, что это опасно. В каждой книге как заклинание повторялась одна и та же фраза: «Не практикуйте без руководства учителя». Но где найти учителя в этом каменном мешке, в этом городе, где люди избегают смотреть друг другу в глаза, словно боятся увидеть в них собственное отражение? Книги твердили: «Когда ученик готов, учитель появляется». Это не успокаивало. Я не был готов. Я был в отчаянии, в шаге от пропасти, и мои поиски были не подготовкой, а борьбой за выживание.
Я начал пробовать. Осторожно, как сапер, ступающий по минному полю. Начальные асаны, которые встречались повсюду, дались легко. Мое тело, измученное бездействием, оказалось неожиданно податливым, как глина, ждавшая рук мастера. Но это было не то. Это была лишь гимнастика – механика движений, не затрагивающая той глубины, которую я искал. Дыхательные упражнения казались ближе к цели, но здесь начиналась зона риска. Я не видел связи между теорией и практикой. Я был слепцом, нашедшим чертеж сложного механизма, но не знающим, какая деталь за что отвечает. Я пробовал бессистемно, прислушиваясь к каждому сигналу тела – малейшая боль в сердце, легкое головокружение – и сразу останавливался, как будто боялся взорвать себя.
Моя комната превратилась в лабораторию. Мое тело стало объектом исследования, подопытным образцом, который я препарировал с холодной, почти научной отстраненностью. Я завел дневник, где записывал с маниакальной точностью: «Сегодня. Семь утра. Поза лотоса. Пять минут. Дыхание 1:4:2. После десятого цикла – легкая тошнота, пульсация в висках. Прекратил». Это была странная, отчужденная работа. Я не ждал просветления, не искал счастья. Моя цель была проще и суровее – контроль. Если я не могу управлять миром снаружи, с его хаосом и равнодушием, то, быть может, я смогу обуздать маленький мятежный мир внутри меня.
В одной из книг, которую я выменял у старьевщика на последние деньги, я нашел описание очистительных практик. Это было нечто иное, далекое от благостных картинок гибких людей на фоне заката. Это напоминало инструкцию водопроводчика по прочистке засорившихся труб – грубую, функциональную, без прикрас. Дхаути – очищение желудка с помощью ткани. Нети – промывание носовых пазух шнурком. Я читал и меня охватывало смешанное чувство отвращения и болезненного интереса. Это была та самая изнанка, та сырая, клокочущая тьма тела, которую цивилизованный мир прячет за фасадом приличий. Йоги, оказывается, не боялись заглянуть в нее – в эту влажную биологическую реальность, полную слизи, желчи, газов. Они работали с материей, с той самой материей, которая так страшно взбунтовалась на площади в теле того несчастного.
Именно это меня и привлекло. Они не говорили о душе, о свете, о гармонии. Они говорили о теле – о его грубой, неподатливой механике. Они смотрели на человека не как на ангела, а как на машину, которая может выйти из строя, но может быть и отремонтирована. И я решился.
Каждый вечер, заперев дверь, я пытался освоить кхечари-мудру – растягивание языка. Это было нелепо, унизительно, почти абсурдно. Я стоял перед мутным зеркалом, высовывал язык и тянул его куском ткани, чувствуя себя то ли идиотом, то ли обезьяной, пародирующей человека. Мышцы болели, во рту скапливалась слюна, а я продолжал – день за днем, с упрямством маньяка. Потому что в этом бессмысленном действии был метод. Была система. Была альтернатива хаосу, который я видел на площади, в глазах старика, в собственной пустоте.
Часто, когда я занимался этими странными практиками или пытался выполнить очередное дыхательное упражнение, за стеной начиналась жизнь. Соседи включали музыку, смеялись, двигали мебель, их голоса вплетались в ночь, как нити в чужую ткань. Их мир – мир нормальных, здоровых людей – казался мне таким же далеким, как жизнь на другой планете. Они жили, любили, спорили, а я разбирал себя на части, как сломанные часы, в надежде понять, как они работают, почему они остановились.
Я не ждал Гуру. Я не верил в чудеса. Но в тишине моей комнаты, среди пыльных книг и их странных, почти медицинских инструкций, я чувствовал, что я не один. Со мной были они – безымянные авторы этих текстов, люди, которые века назад прошли по тому же темному коридору, где я оказался. Они оставили на его стенах свои знаки – сухие, технические, как формулы. Они не обещали света в конце пути, но они указывали направление.
Я не знал, куда ведет этот путь. Но впервые за долгое время это был путь, а не бесцельное кружение в аду. Я шел по нему осторожно, шаг за шагом, с дневником в одной руке и книгой в другой, как путник, который не знает, куда идет, но знает, что стоять на месте нельзя.