Глава 5
Дни потекли иначе. Не лучше, не легче, просто иначе. Я больше не лежал, ожидая, когда потолок окончательно обрушится на меня, похоронив под своим серым весом. Я стал экспериментатором в лаборатории собственного распада, одержимым ученым, у которого есть лишь один случайный результат: тот судорожный выдох, та секунда звенящей пустоты. И я с маниакальным упорством пытался его повторить, словно алхимик, ищущий формулу золота в груде пепла.
Это была жалкая комедия. Я вставал посреди комнаты, пытался согнуться, напрячь мышцы, вытолкнуть из себя воздух с той же силой, с тем же отчаянием. Но ничего не выходило. Мой выдох был лишь сиплым бессильным звуком, как хрип умирающего прибора. Тело помнило тот спазм, но отказывалось подчиняться моей воле. Оно знало больше, чем я. Воля была самым нелепым, самым бесполезным инструментом – шумом, от которого я пытался избавиться. Чем сильнее я старался, тем дальше уходила цель, как тень, которую невозможно поймать: каждое движение лишь отбрасывало ее за пределы досягаемости.
В очередной раз провалившись, я в изнеможении надел пальто и вышел. Если ответ не найти внутри, может, он ждет снаружи. Я больше не бродил бесцельно – я искал. Я стал охотником за знаками, шпионом в стане жизни, крадущимся по ее закоулкам, чтобы разгадать ее тайные механизмы, подглядеть, как она дышит, когда никто не смотрит.
Я забрел на площадь, где шумел уличный рынок. Воздух был густым, удушливым, пропитанным запахами – острыми специями, сырым мясом, гниющими овощами, приторными дешевыми духами. Продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались, их голоса сливались в какофонию, грубую, крикливую, бесстыдно живую. Раньше я бы бежал от этого шума, от этой жизни, которая казалась мне насмешкой над моим распадом. Сегодня я заставил себя остаться. Прислонился к облупленной стене и стал смотреть, словно шпион, пытающийся расшифровать чужой код.
И я увидел руки. Руки мясника с короткими, обрубленными ногтями, белыми, как кости, ловко, без единого лишнего движения рубившие тушу. Они знали свою работу лучше, чем его голова, лучше, чем его усталые глаза. Руки старой торговки зеленью, морщинистые, как корни старого дуба, перебирали пучки петрушки с такой скоростью, что пальцы сливались в движении, как крылья насекомого. Руки карманника, легкие, порхающие, как бабочки, скользнувшие в сумку зеваки с грацией хищника. Все эти руки жили своей отдельной жизнью – точной, инстинктивной, совершенной. В них не было воли, не было раздумий. В них была чистая, незамутненная функция, как в механизме, который не знает, зачем он работает, но работает безупречно.
Вдруг толпа впереди всколыхнулась, раздались крики. Люди расступились, образовав неровный круг, как волны, разошедшиеся от брошенного камня. Я подошел ближе. На грязном асфальте площади лежал человек, бившийся в припадке. Это было дикое зрелище. Его тело жило своей, страшной, неподвластной рассудку жизнью. Руки и ноги дергались с механической, почти сверхъестественной силой, голова моталась из стороны в сторону, ударяясь о камни с глухим тошнотворным звуком. Глаза закатились, изо рта текла пена, белая, как мыло. Он не страдал – его просто не было. Была лишь эта взбесившаяся плоть, этот мятеж материи, вырвавшейся из-под контроля. Вокруг стояли люди, их лица были пустыми, но не от ужаса или сострадания. В их глазах – и в моих – горело первобытное любопытство, такое же, как то, что заставляет ребенка разглядывать раздавленное насекомое: интерес к изнанке жизни, к тому, как природа вдруг показывает свое истинное лицо – слепое, безжалостное, до-человеческое.
Через несколько минут подъехала карета с красным крестом. Двое санитаров в серых формах с той же деловитой точностью, что у мясника за прилавком, скрутили бьющееся тело, вкатили укол. Тело обмякло, как марионетка с перерезанными нитями. Его уложили на носилки и унесли. Толпа разошлась, на асфальте осталась лишь темная липкая лужа, а у меня – ощущение метафизического стыда, который нельзя ни смыть, ни забыть.
Я пошел прочь, но теперь я знал. То, что случилось со мной в комнате, и то, что произошло с этим человеком на площади, было одного порядка. Та же сила – слепая, до-человеческая, кипящая под тонкой пленкой разума, воли, нашего «я». У него она вырвалась наружу, разрушив его, как буря, сорвавшая крышу. Во мне она лишь на секунду приоткрыла дверь, показав пустоту за ней. Это не была «космическая энергия» из дурацких книг. Это была жизнь – сырая, безличная, как зверь, запертый в клетке нашего тела. И наш разум, наша воля – лишь хрупкая пленка на поверхности этого бурлящего океана. Иногда она рвется, и океан выплескивается наружу.
Я вернулся в свою комнату, но теперь был спокоен – не умиротворен, а спокоен, как после долгой бури, когда воздух становится прозрачным и холодным. Я сел за стол. Мой взгляд упал на книгу. Она лежала в углу, как забытый артефакт, как ключ к двери, которой, возможно, и не существует.
И вдруг я понял, чего я от нее хочу. Не спасения. Не просветления. Не ответов. Я хочу слов. Мой язык, язык моего мира, был беспомощен перед тем, что я видел и чувствовал. Он мог описать отчаяние, страх, боль, но не мог описать ту пустоту, ту силу, что ворвалась в меня в комнате и билась в теле человека на площади. Он был слишком слаб, слишком привязан к знакомым вещам – к стенам, к потолку, к хлебу.
Может быть, в этой нелепой книге с ее чужими, почти смехотворными словами есть другой язык? Не для счастливых и здоровых, не для тех, кто верит в гармонию и чакры, а для таких, как я, – провалившихся в изнанку мира, в его темную, необъяснимую сердцевину. Может, это не инструкция к спасению, а карта местности, где я оказался? Карта не для выхода, а для понимания.
Я не собирался верить. Я собирался понять. Я взял книгу, открыл ее на первой странице и начал читать. Не как инструкцию, не как руководство к действию. Как словарь. Как попытку назвать то, что не имеет имени.