Глава 4
Я долго стоял согнувшись над невидимой пропастью, разверзшейся посреди моей комнаты. Я был выпотрошен, опустошен, словно выжженная пустыня, где даже ветер не оставляет следов. Легкие горели, но это был чистый, холодный огонь: не жар болезни, а что-то новое, острое как лезвие, разрезающее тьму. Впервые за долгое время я чувствовал свое тело не вместилищем страха, а пустым сосудом – хрупким, но открытым. Эта пустота не душила, не сдавливала. Она была… нейтральной, словно чистый лист, на котором еще не написана ни одна строка.
Мыслей не было. Мой мозг, измученный бесконечным пережевыванием ужаса, замолк, как старый механизм, исчерпавший свой ход. Инстинктивно, как животное, ведомое лишь чутьем, я подошел к столу и выпил стакан воды. Она была теплой, безвкусной, почти неосязаемой, но я чувствовал, как она течет внутри меня, наполняя пустоту тонкой струйкой жизни. Это было не облегчение, а просто факт – я еще существую.
Терять мне было нечего – я уже потерял всё, кроме этой пустоты, которая теперь была моим единственным спутником.
Я взял книгу. Пальцы перелистнули страницу. «Первый МАСТЕР-АРКАН (упражнение)». Бред. Всё тот же бред, написанный с маниакальной уверенностью. «Сядьте на стул – спина, шея прямые, голова поднята, подбородок слегка втянут, взгляд направлен перед собой. Глаза должны быть зафиксированы на Солнце или на фокусной Точке (если используется Точка, она должна находиться на уровне глаз, в 1—2 метрах от вас, на вертикальной стене или подставке). Запомните уровни (горизонтали), вертикали (перпендикуляры), диагонали, углы, взаимное расположение».
Я сел на край кровати, не на стул: стул казался слишком формальным, слишком чужим. Закрыл глаза. И тут же внутренний экран заполнился образами, как будто на бумагу пролились чернила и засохли прихотливыми пятнами: серое лицо женщины без черт, пустые глаза старика за окном, кучка мертвых листьев во дворе. Они вцепились в меня как репьи, как шипы, впившиеся в кожу. Я попытался отогнать их, но они упрямо возвращались, как тени, от которых невозможно убежать.
Я попробовал сосредоточиться на дыхании. Это было почти невозможно, всё равно что пытаться расслышать шепот посреди сталелитейного завода. Мой ужас кричал слишком громко, заглушая всё. Но я сидел. Не из упорства, не из веры, просто потому, что не знал, что еще делать. Я сидел, и волны страха накатывали как прибой, а я, как идиот, пытался следить, как воздух щекочет ноздри. Минуту. Пять. Десять. Мое тело сопротивлялось, легкие сжимались, словно отказываясь подчиняться. Но я продолжал, упрямый, как камень, который не сдвинет поток.
И вдруг на какую-то долю секунды это случилось. Шум в голове стих. Образы растворились как дым на ветру. Осталось только это – тонкая прохладная струйка воздуха, входящая и выходящая, легкая, как прикосновение пера. Ничего больше. Это длилось, может быть, два вдоха, два выдоха. А потом ад вернулся – еще громче, еще яростнее, словно мстя за этот краткий миг предательства. Но я успел. Я поймал эту секунду тишины. Это не было ни счастьем, ни покоем, – просто отсутствием боли. И это было больше, чем всё, что я испытал за последний год, за все эти месяцы, проведенные в тени собственного страха.
Мне нужно было выйти. Не из желания, а из необходимости, из какой-то бытовой, почти нелепой потребности. Нужно было купить хлеба. Этот простой земной предлог показался мне спасательным кругом, брошенным в море пустоты. Я надел пальто, завязал шнурки – механически, как машина, выполняющая программу, – и шагнул на улицу.
Улица была прежней. Холодной, равнодушной, с серыми фасадами и торопливыми тенями прохожих. Но я смотрел на нее иначе. Я шел, пытаясь по дурацкой, почти детской привычке подражать тому, что делал в комнате, – наблюдать, не оценивая, не наделяя смыслом. Просто видеть.
Вот прачечная самообслуживания. Я проходил мимо нее сотни раз не замечая, как не замечаешь трещин на асфальте. Сегодня я остановился. За стеклянной стеной, в мутном, пропитанном щелочью свете, двигались люди. Нет, не двигались – застыли, как жрецы перед древним алтарем. Они стояли перед вращающимися барабанами стиральных машин, глядя, как их вещи – рубашки, белье, обрывки их жизней – крутятся, бьются о стекло, растворяются в мыльной пене. Их лица были пустыми, но в этой пустоте было что-то ритуальное, почти священное.
Среди них выделялся мужчина. Худой, сгорбленный, в старом пальто, которое висело на нем как на вешалке. Он не смотрел на машину. Он стоял у большого стола, складывая белье – сухое, еще теплое, пахнущее чистотой. И я видел, как он это делает. Это был ритуал, почти молитва. Он брал маленькую детскую рубашонку, расправлял ее с осторожностью, словно боясь порвать, выравнивал каждый миллиметр, складывал рукава, затем еще раз пополам. Его движения были медленными, сосредоточенными, полными какой-то невыразимой нежности, будто он не просто складывал ткань, а касался чего-то живого, хрупкого. Он не думал. Он не оценивал. Он просто складывал рубашку, и в этом простом действии было спасение – крошечный островок порядка в бушующем океане хаоса.
Раньше я увидел бы в этом лишь еще одно проявление безысходности: человека, сведенного к механической функции, к складыванию тряпок. Но сегодня я увидел другое. Я увидел усилие. Я увидел его отчаянную, почти неосознанную попытку удержать мир от распада, создать что-то, что не исчезнет в пустоте. Я узнал в его жесте свое собственное нелепое упражнение с дыханием – тот же абсурдный, но упрямый способ продержаться еще пять минут.
Я купил хлеб и пошел обратно. Мир не стал лучше. Он был всё так же враждебен, холоден, равнодушен. Но что-то изменилось во мне самом. Пустота внутри осталась, но теперь в ней было на что опереться: на память о секунде тишины, на образ человека, складывающего детскую рубашку с такой тщательностью, будто от этого зависела его жизнь.
Вернувшись в комнату, я не лег на кровать. Я сел за стол. Положил перед собой буханку хлеба, еще теплую, пахнущую дрожжами и домом, которого у меня больше нет. Рядом лежала книга – как вызов, как насмешка, как заноза, которую я не мог ни вытащить, ни игнорировать.
И я подумал: а что там дальше? Впервые за долгое время я не боялся ответа. Впервые я хотел его услышать.