Глава 3
Сон не приходил. Или, быть может, я спал, но сон был неотличим от бодрствования – серый, вязкий, пропитанный безмолвным ужасом, словно сырой туман, стелющийся над рекой в предрассветный час. Я лежал на спине и потолок давил на меня, как могильная плита. Пыль, скопившаяся за десятилетия в щелях этого дома, оседала на мне, проникала в легкие, становилась частью меня, как песок, заполняющий пустую раковину. Комната начала меня переваривать – медленно и безжалостно, как хищник, который не торопится глотать добычу. Я должен был выйти. Не потому, что искал спасения или надеялся найти ответы. Просто стены сжимались, растворяя меня в своей удушающей тишине.
Я побрел бесцельно, как призрак, забытый в ритуале изгнания. Центральные улицы остались позади. Их витрины сверкали холодным светом, озаряющим манекены, чьи пластиковые лица казались живее, чем лица прохожих. Я свернул в незнакомый квартал, где дома были старше, темнее, теснее, будто сгрудились в тайном сговоре, шепчась о чем-то, чего я не мог разобрать. Воздух был тяжелый, пропитанный сыростью, угольной гарью и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным запахом увядания, как от цветов, забытых в вазе до полного тлена. Улица дышала медленно, устало, словно старуха, которой надоело жить, но она не знает, как остановиться.
И тут я увидел их. Не дома – больничные палаты, выстроенные в ряд вдоль узкой улицы. Вы скажете, это были обычные доходные дома начала века, с облупившейся лепниной и мутными эркерами. Нет. Это была больница. Я знал это с пугающей, необъяснимой уверенностью. Окна были безупречно чисты, занавески накрахмалены и задернуты так ровно, как будто выверены по линейке. Из форточек тянуло нежилым теплом и слабым, почти неуловимым запахом карболки, смешанным с металлическим привкусом отчаяния. Это был лепрозорий для тех, чья душа умерла, но тело, по инерции, продолжает дышать, двигаться, существовать.
Я понял, кто живет за этими окнами. Там обитают мастера не-жизни, люди, доведшие искусство пустоты до совершенства. Они встают по звонку невидимого будильника, пьют кофе без сахара и без удовольствия, читают газеты, не вникая в смысл слов, которые скользят по их сознанию, как тени по воде. Они смотрят в окно – Боже, как они смотрят! Их взгляд не цепляется ни за деревья, ни за прохожих. Он упирается в стекло и стекает по нему, как дождевая капля, не оставляя следа. Их жизнь – не события, а процедуры; не страсть, а функции. Их смерть будет такой же – тихой, аккуратной, как галочка в больничном регистре. Никто не закричит, не будет ломать руки. Всё будет сделано по правилам, стерильно, безупречно.
Я остановился напротив одного из таких домов, завороженный, словно мотылек тусклым светом фонаря. И в окне третьего этажа я увидел его. Старика. Он стоял, прижавшись лбом к стеклу, его лицо было серым, как пыль на забытой мебели, как пепел, оставшийся от угасшего костра. Он смотрел на меня. И в этот миг я понял: он меня видит. Не просто замечает как часть уличного пейзажа – он узнал меня. В его пустых выцветших глазах не было ни удивления, ни интереса, лишь холодная констатация: свой. Такой же. Он видел во мне того, кто уже стоит на пороге, того, кто больше не принадлежит миру живых, суетливых, шумных людей. Его взгляд был как зеркало темной воды, в котором я увидел свое отражение – искаженное, но пугающе знакомое.
Я не выдержал. Не побежал, нет – просто развернулся и пошел прочь, чувствуя, как его пустой, всепонимающий взгляд впивается в спину, словно крюк. Этот взгляд был страшнее крика, страшнее приговора. Он был как печать, которой метят обреченных.
Я вернулся в свою комнату, рухнул на стул, словно подкошенный. Всё кончено. Они меня опознали. Они ждут меня в своей палате, по ту сторону окна, где я стану таким же: с серым лицом, с пустым взглядом, с сердцем, которое бьется только по привычке. Я уже зачислен в их легион, в их безмолвное братство покинутых.
Я сидел, тупо уставившись в одну точку. Мой взгляд наткнулся на книгу, валявшуюся в углу.
И тут во мне что-то взорвалось. Не гнев, не ярость, а нечто холодное, острое как лезвие, упрямое, как последний протест приговоренного, который за миг до казни отказывается идти на эшафот. Нет. Я не пойду в их палату. Я не буду стоять с той стороны окна. Если мне суждено умереть, я умру своей смертью. Пусть она будет уродливой, полной хрипа и агонии, как смерть моего деда Авдея, но она будет моей.
Я встал. Пошел и поднял книгу с пола. Пальцы дрожали – от слабости, от отвращения, от чего-то еще, чему я не мог дать имени. Я открыл ее на первой странице.
«Это ключ, данный в простой, концентрированной и точной форме, чтобы победить, решить любую проблему, ответить на любой вопрос в любой области бытия – физической, ментальной, духовной и психической».
Я полистал страницы. Схемы, фигуры в странных позах, стрелки, линии, кружки. Слова казались бредом безумца. «Титаническая Сила GAYA LHAMA пребывает повсюду и постоянно ищет пути проникновения в человека, чтобы проявить себя. Быть восприимчивым к ее гармоничному течению – значит обрести Мастер-Ритм».
Титаническая Сила. Господи! Я чуть не швырнул книгу обратно в угол.
Но что-то заставило меня читать дальше. «ДЫХАНИЕ ЕСТЬ ЖИЗНЬ. Когда оно течет через правую ноздрю – это творческое, электрическое дыхание, питающее вазомоторную систему. В пранаяме его называют пингала – дыхание воина, готового к битве».
Воин. Это слово обожгло меня, как искра, упавшая в сухую траву. Оно зацепилось за что-то глубоко внутри, за что-то, что еще не умерло.
Я не знаю, что на меня нашло. Это не было решением, не было выбором. Это был спазм, рефлекс тела, отказывающегося сдаваться. Я лег на бок посреди комнаты, прямо на холодный пол. Попробовал дышать как было написано. Мои легкие, привыкшие к мелким прерывистым вдохам, воспротивились. Воздух входил с трудом, с болью, словно я глотал битое стекло. Голова закружилась, комната поплыла перед глазами. Я заставил себя терпеть, задержал дыхание. Грудь распирало, в ушах застучало, как барабаны. Что-то внутри сопротивлялось, царапалось, рвалось наружу.
А потом я выдохнул.
Это не был звук «Ха!». Это был хриплый лающий вопль, вырвавшийся из самых недр моего существа. Вопль боли, ужаса, одиночества. Вместе с воздухом из меня хлынула вся моя жизнь – тоска, страх, пустота. Я согнулся пополам, упираясь руками в колени, кашляя, задыхаясь, словно выворачивая себя наизнанку. Горло горело, в глазах потемнело, мир сжался до точки.
Когда приступ прошел, я выпрямился. Ничего не изменилось. Потолок все так же давил, тишина все так же звенела в ушах, как тонкий, высокий звон стекла. Но было одно новое ощущение. В моих легких пылал ледяной огонь. Воздух, который я теперь вдыхал, был острым, холодным, настоящим. Он обжигал, но он был живым. Он был моим.
Я стоял посреди комнаты, шатаясь, как после падения. Я был пуст. Абсолютно пуст. И в этой пустоте, на самом дне той бездны, что открылась во мне, я почувствовал нечто новое – не страх, не отчаяние, а что-то иное. Любопытство. Тонкое, как ниточка, но упрямое, как пульс, который все еще бился в моих висках. Что это было?