Глава 11
С этого дня моя практика изменилась. Она больше не была отчаянной попыткой выжить или механическим следованием инструкциям. Она стала войной – осознанной, яростной, священной войной за свет. Каждый ритуал, каждый вдох, каждое движение превратилось в акт борьбы с Ариманом, с той тьмой, что жила во мне, в моих костях, в моей крови. И я не собирался сдаваться.
Боль в суставах при попытке сесть в падмасану перестала быть просто болью. Это было сопротивление материи – ее инертность, ее тьма, ее нежелание пропускать свет. Я больше не пытался ее сломить, не боролся с ней. Я входил в нее как в холодную темную воду, наполнял ее своим дыханием, нес в нее свет, пока она не начинала поддаваться – медленно, со скрипом, как ржавые ворота, открывающиеся под напором. Каждый хруст в коленях, каждый укол в пояснице был победой, маленьким шагом к прозрачности.
Ширшасана, стойка на голове, перестала быть физическим упражнением. Переворачивая тело, я переворачивал мир. Я сознательно ставил тень – свое земное, больное «я» – ниже света, своего Фраваши. Кровь, приливавшая к голове, была не просто кровью. Это был поток сырой первобытной энергии, омывающий застывший, напуганный мозг, вымывающий из него вековой мусор – страхи, догмы, ложные убеждения, которые, как ил, оседали в извилинах. Я стоял в этой позе, чувствуя, как этот поток смывает все, оставляя лишь холодное, ясное сознание наблюдателя, того, кто смотрит на мир моими глазами, но не принадлежит ему.
Но настоящая битва разворачивалась в семи ритуалах. Теперь я понял их суть. Это была не гимнастика, не упражнения для здоровья. Это была алхимия – трансформация тени в свет, хаоса в порядок. Первый ритуал, вращение. Я вращался, и это было не просто движение тела. Это было раскручивание внутренних «вихрей», забитых грязью и страхом, как старые трубы. С каждым оборотом я чувствовал, как из меня, как из центрифуги, вылетает муть, оставляя в центре точку тишины – мою ось, мой Фраваши. После двадцати одного оборота мир замирал, и я стоял в этой тишине, как в центре урагана, где нет ни ветра, ни шума, только абсолютная ясность.
Второй и третий ритуалы – подъемы и прогибы. Они работали с позвоночником, этим «столбом жизни», который был одновременно осью моей тюрьмы. Каждый позвонок хранил память о страхе, унижении, боли, как окаменевшие слои земли, скрывающие древние раны. Выполняя ритуалы, я заставлял этот столб двигаться, изгибаться, ломая его ригидность. Я слышал, как он скрипит, чувствовал, как с треском и болью высвобождается запертая энергия подобно реке, пробивающей плотину.
Четвертый и пятый ритуалы – «стол», переходы из «собаки мордой вниз» в «собаку мордой вверх». Это была работа с потоками. Я физически ощущал, как во мне движется что-то живое – волны тепла и холода, пульсации, которые поднимались от основания позвоночника к голове. Я больше не считал «вихри» или «энергию» метафорами. Это была моя реальность. Я был рекой, заваленной мусором и камнями, и этими движениями я расчищал свое русло, позволяя потоку течь свободно.
Шестой ритуал был самым трудным. В книге он описывался лаконично: «Специальное дыхание, преобразующее сексуальную энергию в жизненную силу». Я долго не мог понять, как его выполнять. Но однажды, после долгой практики, когда тело было разогрето, послушно, как хорошо настроенный инструмент, это случилось само. Глубокое, ритмичное дыхание, соединенное с напряжением мышц в основании позвоночника. И я почувствовал его – огонь, дремавший в глубине, огонь желания, страсти, животной жизни, тот самый огонь, что заставлял людей искать забвения в объятиях друг друга. Но теперь он не растекался хаотично, не сжигал меня. Направляемый волей и дыханием, он поднимался вверх, как ртуть в термометре, трансформируясь на каждом уровне: в животе он становился силой, в сердце – состраданием, в горле – творчеством, в голове – ясностью.
Седьмой ритуал был прост – неподвижность и молчание после первых шести. Но эта неподвижность была живой. Она гудела, как высоковольтная линия, пронизанная токами пробужденной силы. Я сидел и мое тело вибрировало, как струна, натянутая до предела. В центре этой бури, в той точке, вокруг которой я вращался, царил абсолютный покой – покой Фраваши, моего наблюдателя, моего света.
Я перестал спать, как спят обычные люди. Я проваливался на несколько часов в состояние без сновидений как в глубокую черную воду и просыпался полным сил, как будто само мое тело научилось питаться не едой, а этим внутренним горением. Хлеб и вода стали достаточными – все остальное, казалось, тело брало из воздуха, из света, из этой непрерывной алхимии.
Мир за окном стал театром теней. Я смотрел на него без осуждения, без жалости, с холодной ясностью инженера, изучающего сломанный механизм. Я видел, как люди сжигают свой драгоценный огонь, растрачивая его на гнев, зависть, пустую болтовню, как на дрова, брошенные в топку ради минутного тепла. Они были похожи на тех, кто топит ассигнациями, не зная их истинной ценности.
Я понял, почему в текстах маздеистов огонь был священным. Это был не просто огонь на алтаре, не символ. Это был внутренний огонь – та сила, что горит в каждом из нас, которая может либо разрушить, либо преобразить. Поддерживать его, очищать, не давать ему угаснуть или сжечь тебя дотла – в этом и состоял долг человека. Это была его единственная настоящая работа.
Я был далек от совершенства. Тьма Аримана не исчезла – она возвращалась, накатывала волнами, старые страхи поднимали голову, как змеи из-под камней. Но теперь я знал, что делать. Я расстилал на полу свое одеяло, начинал свои ритуалы, раздувал свой внутренний огонь. И в его свете тени отступали, рассеивались, как туман под воздействием солнца. Я становился прозрачным, и свет моего Фраваши мог проходить сквозь меня.
Я вернулся к книге. Она лежала на столе. Я открывал ее и читал – не глазами, а телом, чувствуя, как каждый ритуал, каждое движение становятся частью великой технологии, ведущей меня к свету. Я знал, что эта война не закончится никогда. Но я знал и другое: я больше не тень. Я – воин. И мой огонь горит.