Глава 9
Я взял одну из книг, но не открыл ее сразу. Несколько дней она лежала на столе, словно артефакт, найденный в руинах чужой цивилизации. Я ходил вокруг нее, как зверь, обнюхивающий незнакомый предмет, прислушиваясь к своим инстинктам. Это был последний барьер. Все, что я делал до сих пор, – падмасана, уддияна, ширшасана – было моим, выстраданным, найденным на ощупь в темноте. Это были обрывки, фрагменты, которые я пытался сложить в подобие системы, руководствуясь болью в суставах и гулом крови в перевернутой голове. Книга же предлагала готовую систему – выверенную, как чертеж инженера. Принять ее означало довериться чужому опыту, чужой карте. А я больше не доверял никому, кроме собственного тела, которое стало моим единственным компасом.
Но любопытство – или, быть может, отчаяние, замаскированное под любопытство, – оказалось сильнее. Однажды вечером, после часа в ширшасане, когда тело было пустым и гулким, как заброшенный храм, а разум – ясным и холодным, как зимний воздух, я сел за стол, пододвинул тусклую лампу и открыл книгу на первой странице.
И сразу понял, что это не похоже ни на что из того, что я читал раньше. Здесь не было ни туманной восточной метафизики, ни слащавых призывов к гармонии и любви. Язык был сухим, почти военным: четкие, лаконичные инструкции, как параграфы в армейском уставе. Текст не пытался мне понравиться, не обещал счастья или просветления. Он говорил о другом – о силе, о воле, о контроле над механизмами жизни и смерти. «Человек – это машина, – говорилось во вступлении. – Но машина, способная к самоосознанию и саморегуляции. Большинство людей живут, не зная об этом. Они – рабы своих инстинктов, болезней, страхов. Йога – не религия. Йога – наука управления этой машиной. Тот, кто овладеет ею, станет хозяином своей судьбы».
Хозяин. Это слово ударило меня, как разряд тока, как молот по наковальне. Я не был хозяином. Я был самым жалким рабом – рабом страха, пустоты, хаоса, который годами разъедал меня изнутри. Но это слово зажгло искру. Если я машина, значит, я могу быть перестроен. Если я раб, значит, я могу стать хозяином.
Я перевернул страницу. Начались упражнения – семь ритуалов. Каждый был описан с предельной точностью: количество повторений, темп, способ дыхания, угол наклона тела. Это был не текст, а чертеж, инструкция для инженера, который хочет собрать машину заново.
Первый ритуал. Вращение на месте вокруг своей оси по часовой стрелке. «Это упражнение стимулирует вихри, или энергетические центры тела. Начинать с трех-пяти оборотов, постепенно доводя до двадцати одного. Цель – не головокружение, а достижение состояния динамического равновесия». Вихри.
Энергетические центры. Эти слова звучали как чушь из эзотерических брошюр, которые я презирал. Но меня зацепило слово «равновесие» – инженерное, понятное, как точка опоры рычага. Это я мог принять.
Я встал посреди комнаты, вытянул руки в стороны, как крылья, и начал медленно вращаться. Один оборот. Второй. Третий. Комната поплыла, как в детских играх, когда кружение превращает мир в размытое пятно. Голова закружилась, пол ушел из-под ног. Я остановился, покачнувшись, едва не рухнув на стул. Это было глупо, нелепо, почти унизительно. Но я решил следовать инструкции с той же тупой механической точностью, с какой выполнял ширшасану. Каждый день, после стойки на голове, я вращался – три оборота, пять, десять, двадцать один. Я не думал о «вихрях». Я просто вращался, как планета, подчиняющаяся невидимому закону.
И постепенно я начал замечать странные вещи. Головокружение проходило быстрее, растворялось, как туман под солнцем. Появилось ощущение, будто внутри меня есть неподвижная ось, вокруг которой вращается не только мое тело, но и вся комната – стены, потолок, пыльные книги. После двадцати одного оборота, когда я останавливался, мир замирал в точке абсолютной тишины и ясности. Это была та же тишина, что я ловил в дыхании, в ширшасане, но здесь она была плотнее, реальнее, как стекло, через которое я видел мир чище и острее.
Второй ритуал – подъем ног и головы из положения лежа на спине. Третий – прогиб назад из положения на коленях. Четвертый – «стол». Пятый – «собака мордой вниз» и «собака мордой вверх». Я встречал эти движения в других книгах, но здесь они были частью системы – жесткой, неумолимой, синхронизированной с дыханием. Это была не гимнастика, а работа, тяжелая и монотонная, как труд на заводе, где каждая деталь должна быть на своем месте. Мое тело болело, скрипело, сопротивлялось, как старая машина, которую заставляют работать после долгого простоя. Но я не обращал на это внимания. Я был машиной, выполняющей программу, и каждая боль, каждый скрип были частью процесса.
Мир начал меняться еще сильнее. Я стал видеть то, чего не замечал раньше. Не просто зажатые диафрагмы или больные животы – я стал видеть энергию. Это не было мистическим видением ауры. Это было почти физическое ощущение, как будто я научился видеть тепло, исходящее от тела, или ток, текущий по проводам. Я видел, как энергия утекает из людей – в пустых разговорах, в бессмысленной суете, в хронической тревоге, которая, как ржавчина, разъедала их изнутри. Город был огромным кладбищем, где ходячие мертвецы теряли последние капли своей жизненной силы, даже не замечая этого.
Однажды я сидел в парке на скамейке, пропахшей сыростью и мхом. Рядом играли дети – бегали, кричали, падали, вставали, снова бежали. Их движения были хаотичны, но полны жизни. Они были как маленькие фонтаны, бьющие энергией, не знающие утечки. Их тела были цельными, их сила текла свободно, как река, не знающая преград. А рядом, на другой скамейке, сидела их мать. Ее лицо было маской усталости и раздражения, глаза – прикованы к телефону, к его маленькому светящемуся экрану. Я видел, как ее энергия, ее жизнь утекает в этот прямоугольник, растворяется в призраках, живущих за стеклом. Настоящая жизнь – кричащая, смеющаяся, падающая на траву – была в двух шагах, но она ее не замечала.
Я встал и пошел прочь. Я не чувствовал ни осуждения, ни превосходства – только холодное ясное понимание. Они все спят. И я спал вместе с ними, годами, десятилетиями. Но теперь я начал просыпаться. Это пробуждение было болезненным, как ожог, как свет, бьющий в глаза после долгой тьмы. Просыпаясь, ты видишь, что находишься в доме, охваченном огнем. И этот огонь – не снаружи, а внутри, в самой твоей природе.
Я вернулся в свою комнату, сел за стол, посмотрел на книгу. Она больше не была чужой. Она была частью моей мастерской, частью моей работы. Я открыл ее и начал читать – не глазами, а телом, чувствуя, как слова резонируют с движением моих мышц, с ритмом дыхания, с гулом крови. Я не искал спасения. Я искал управления. И я знал, что эта книга – не карта, показывающая путь к выходу, а руководство по сборке новой машины. Моей машины.