Надменно Башня взмыла ввысь, как вызов небу,
Из слоновой кости твердь горда.
Две тени, словно вороньё, на бреге,
Где бездна черной пастью холодна.
Разящий взрыв, небесный гнев и пламя,
Расколот свод, истерзанный огнём.
Величье рушится, объятое ветрами,
Под яростным стихийным торжеством.
Двадцать две искры, в пляске исступленной,
Как языки священного огня,
Над грудою развалин обречённых,
О бренности величия скорбя.
И молния, как плетью, рассекает,
Корона в бездне – траурный полёт.
Кто к небесам дерзновенно взлетает,
Тот горечь неминуемую пожнёт.
Икар ли то? Иль Вавилона башня пала ниц?
Урок нам в хаосе, в безжалостной мгле:
Гордыня – смертный грех, злой проводниц,
В земной, короткой, бренной суете.
И эхом – стон, исполненный пророчеств,
Сквозь камни рухнувших, разбитых грез.
Небесный гнев, не ведавший отсрочек,
Сорвал покров с обманчивых завес.
Пыль вековая, словно саван тёмный,
На пепел славы тщетной ниспадает.
Лишь ветер воет, горестно и скромно,
О тех, кто зов смирения не знает.
Мечта о власти, что сердца пленила,
Воздвигла сей надменный монумент.
Теперь лишь призрак бродит сиротливо,
Напоминая тщетность перемен.
И в тишине, что после бури встала,
Вопрос звучит, пронзая пустоту:
Стоит ли жизнь, где злобы слишком мало,
Той вечной тьмы, что ждет за черту?
Раскаянье, запоздалое, как пламя,
В душе сжигает хрупкие мосты.
И осознание, что было, между нами,
Уносит ветер в вечные холсты.
Так пусть же Башня, став нам наставленьем,
Научит нас и вере, и любви.
Чтоб не сгореть в небесном озаренье,
А строить жизнь, как вечные мосты свои.