Когда я вышел, утро резко повернулось другой гранью. На ступенях, прямо перед моими ногами, мужчина в шелковой гималайской шапочке – той самой, с цветным мелким узором, похожей на аккуратную пилотку, – ловко поднял петуха и одним быстрым, почти невидимым движением отсёк ему голову. Кровь хлынула на порог, густо окрасила шершавый камень, воздух стал горячим и тяжёлым, как если бы в него подмешали ржавчину. Не было крика. Был только густой запах и шорох одежды.
Я застыл, словно ноги вросли в ступени.
– Не волнуйся, – услышал я рядом спокойный голос.
Он звучал так, будто принадлежал самой стене. Я повернул голову. Чуть поодаль, на низкой плите у стены, сидел человек – невысокий, жилистый, с короткой бородкой и глубокими глазами, в которых не было ни тревоги, ни холодности. Он смотрел на сцену прямо и спокойно, как смотрят на дождь.
– Петух не умер напрасно, – сказал он, заметив, как сжались мои плечи. – Его дух отдан Матери. В следующей жизни он может вернуться не петухом, а человеком. Может – богачом, может – йогином. Приношение – это ворота: отдаёшь то, что ценишь, чтобы получить то, что не купишь. А тушку петуха пустят на суп, в чем и было его предназначение в этом мире.
Он похлопал ладонью по камню рядом, приглашая присесть. Я сел. Лёд в животе начал таять – не потому, что я сразу всё принял, а потому что рядом дышал человек с очень ровной тишиной.
– Меня зовут Прашант, – сказал он после короткой паузы. – Я учу здесь простому выдоху. Иногда людям он нужен больше, чем длинные молитвы.
Он закрыл глаза, выровнял спину, положил ладони на низ рёбер – и начал дышать. Его живот ритмично втягивался и отпускался, словно кузнечные мехи, которые гонят воздух в раскалённый горн. Выдохи были короткими – сухой, едва слышный «пф» носом, как щелчок, – а вдох приходил сам, без усилия, просто случался. Грудь оставалась неподвижной, ключицы тяжёлыми, плечи – как два камня храма. Работал только низ – честно, точно, без украшений.
Я попытался повторить – и сразу услышал в себе привычный шум: плечи сами полезли вверх, лицо наморщилось, вдохи стали жадными. Прашант открыл глаза, усмехнулся уголком губ: