Манали – городок, который сидит в складке гор, как ребёнок, прижавшийся к подолу. Чтобы попасть туда, я перешёл длинный подвесной мост: подо мной, с гулом и белыми клыками пены, шла река Беас. Доски моста подшёптывали под ногами, тросы слегка звенели от натуги, и каждый шаг отзывался в ступнях как барабан. Слева и справа туман резал крутые склоны на слои – серые, молочные, хвойные. Лёгкая влага ложилась на ресницы, в горле чувствовалась чистая прохлада, будто сама гора дышала мне в лицо.
На другом берегу меня встретил запах: густой сок смолы, в котором слышалось тёплое солнце прошлых лет, пряная свежесть хвои, тонкий дымок благовоний от старого храма Калимы. Деревянные стены храма были чёрны от времени и копоти, на карнизах висели гирлянды – календулы, тонкие ленточки, выцветшие фотографии. Под навесом тихо дрожал колокол, и с каждым его ударом в животе откликалась глубокая нота, как будто внутри тоже висела маленькая бронзовая чаша.
Внутри храм был как шкатулка, полная запахов. Сладковатый сандал стелился по низу, выше висел терпкий дым можжевельника, а глубоко, ближе к алтарю, чувствовался резкий, почти металлический запах крови – не как сцена насилия, а как память о тяжёлом мире, который люди сюда приносят. На каменном постаменте лежал святой камень – говорили, сама Ма Кали ступила на него, и он с тех пор светится изнутри. Луч света от крошечного окна падал на гладкую поверхность, и камень действительно будто дышал.
Я сел на каменном полу в стороне, прислонился лопатками к колонне и слушал: как в дверях шепчет ветер, как отдалённо переговариваются вороны, как заливается петух на соседнем дворе. Дышать хотелось медленно и невысоко – грудь тихая, живот мягкий. Запахи склеивались в один длинный аккорд, и в этом аккорде было место и для сладости, и для железной ноты, и для тишины между ними.