Он дышал необычно. Короткие, сухие выдохи выходили через нос – щелчки, как если бы кто-то раздувал угли невидимыми мехами. Грудь оставалась неподвижной, ключицы – тяжёлыми, словно прибитыми, а живот то резко втягивался к позвоночнику, то отпускал пружину обратно. Ритм не был «красивым» – он был рабочим: каждая вспышка выдоха сдувала невидимую пыль, а вдох приходил сам, без просьбы.
Я сел на ступень ниже, стараясь не нарушить этот метроном. Камень холодил колени. В этот момент его медитативная лампа погасла: фитиль посинел и сжался. Йог, не меняя позы, едва заметно кивнул на лампу:
– Дашь огня?
Я щёлкнул спичкой, прикрыл пламя ладонью от ветра; он поправил фитилек и поднёс лампу к спичке – запах тёплого масла и сандала мгновенно наполнил воздух. Огонь ожил ровнее. Йог кивнул на место рядом:
– Садись. Тишина длиннее, когда её разделяют.
Мы молчали с минуту, слушая колокол и мягкое чавканье карпов у кромки. Потом он, всё тем же спокойным голосом, почти как констатацию, добавил:
– Меня зовут Харинатх. Здесь зовут просто Харинатх-джи. Иду из Манди, ночую у Ханумана, пока ветер держится ровно.
Так мы и познакомились: от спички – к лампе, от лампы – к дыханию, от дыхания – к разговору о порядке внутри.
Он закончил серию, вдохнул ровно, как пьёт воду, и открыл глаза. В их бликах отражалась дрожь озера и кусок неба.
– Что ты делаешь? – спросил я, когда тишина между нами стала достаточно широкой.
Он улыбнулся взглядом:
– Очищаю череп, – сказал просто.
Слова зацепились, как крючки.
– Очищаешь череп?
– То, что вы зовёте мыслями, липнет изнутри, как пыль на стекле. Смотришь – и видишь не мир, а отпечатки своих рук. Капалабхати сметает это. Череп становится сияющим. Хрустальным. Взгляд очищается, видишь ясно – снаружи и внутри
Слово «сияющий» как будто вернуло свет утру: туман не исчез, но перестал быть стеной. Харинатх посмотрел на карпов, лениво переваливающихся за моими крошками.
– Как озеро после дождя, – сказал он. – Вода прозрачна, и видно до самого дна. А до дождя видишь только своё отражение.