Я уставился в лампу. Пламя колебалось от наших же дыханий – выплясывая танец с фитильком на масляной арене. Раньше, в городе, я бы увидел только дрожь, мерцание, мелькание – как старую пленку, которая то и дело рвётся. Теперь дрожала только огонек, не взгляд. Как будто кто-то поставил внутри меня тяжёлую линзу на мягкий шарнире, и она заняла своё место, нашла опору и перестала плясать. Тишина в голове сделала взгляд плотным, как натянутая струна, и эта плотность не давила – она поддерживала.
– Ветер был грязным, – тихо сказал садху, без укоров, как врач, объясняющий ребёнку рентген. – Пыль мыслей съедает кончик внимания. Ты хочешь видеть огонь, а видишь колебание воздуха. Но когда убираешь пыль – появляется свет. Он был всегда.
Мы снова сделали короткую серию капалабхати: двадцать, пауза, ещё двадцать. Внутри стало тепло – не поверхностное, от костра, а глубинное, как будто внизу живота кто-то зажёг маленькое солнце. Оно не обжигало; оно подсвечивало. Я поймал себя на неожиданном ощущении: болтающееся весь день зрение – это словно лодка, привязанная к расшатанному колышку на берегу. Стоит подтянуть узел, подбить и укрепить колышек – и лодка перестаёт биться о воду. Мы подтянули узел.
Садху наклонился к лампе – не раздувать, нет, просто приблизился, так чтобы его дыхание не задевало огонь. И тогда пламя стало предельно тонким, как игла. Я смотрел в эту иглу и видел: у неё есть цвет – не только жёлтый, но и зелёный у самого донышка, и чистый белый в самой сердцевине. Это, казалось, пустяк, но от этого пустяка взгляд учился: различать, не напрягаясь; удерживать, не цепенея.
– Взгляд – не только глазами, – сказал садху, как будто комментируя чужую мысль. – Когда тишина внутри, глаза перестают жадничать. Они берут столько, сколько нужно. Тогда и свет не уходит.