Пещера пряталась в складке скалы, чуть выше полосы тумана. Перед входом тускло тлел костёр, запах смолы смешивался с горечью чёрного масла – в глиняной лампе, поставленной на плоский камень, мерцало крошечное пламя. Внутри было просторно и сухо: украшения никакие не нужны – стены уже были расписаны временем. Слева сидел седой садху с тонкими, как верёвки, руками; рядом – трое учеников, и каждый держал ладони на животе, будто прислушиваясь к скрытой механике.
– Перед тем, как смотреть на огонь, – сказал садху, когда мы с Шанкаром сняли обувь, – чистят внутренний ветер. Иначе видишь дрожание мысли, а не свет.
Говорил он негромко, но река будто отступала – звук обтёк пещеру и исчез, как собака, которой показали путь. Он кивнул мне на место: подстилка из старого одеяла ещё держала тепло. Я сел, ощущая, как прохлада камня медленно поднимается по ногам и успокаивает кожу.
Садху показал движение. Живот втягивался коротко и резко – как если бы невидимый кузнец раз за разом подталкивал мехи к горну. Грудь не шевелилась, плечи были камнем. Выдох – как лёгкий хлопок в глубине, вдох приходил сам, бесшумный, как шаг тени. Мы повторили. Сначала дыхание делалось вязким, словно проходило через ржавую трубку, и мысли тут же просыпали шепот: «слишком быстро», «слишком громко», «слишком поздно». Но через десяток выдохов ритм вдруг стал простым, даже примитивным, как удар палки по земле. Живот работал – мир становился ровнее.
Садху остановил нас поднятой ладонью. Мы посидели молча, слушая, как пламя в лампе отмеряет секунды дыхания. Оно казалось живым существом: то вытягивалось, словно тянется к невидимому звуку, то пряталось, оставляя после себя тонкую нить света. Снаружи, у костра, потрескивала смола, пахло свежим деревом и влажным камнем; где-то выше по склону закричала птица, но звук растворился, не зацепившись ни за один нерв.
– Теперь смотри, – произнёс садху.