Снаружи загремели стаканы – в чайной рядом разлили первый масала-чай. Горячий пар с кардамоном и имбирём влетел под навес, смешался с хвойной сыростью и сандалом; с крыши слетели две вороны, прокаркали и уселись на сосну, как два чёрных восковых яблока. Вдалеке кто-то тянул длинный звук рожка – тонкий, серебряный, почти детский.
– Смотри, – Прашант перевёл взгляд на меня. – Теперь ты и есть меха. Вдохнул – диафрагма вниз, живот мягко расширился. Выдохнул – низ живота собрался к позвоночнику, диафрагма вверх. Каждый щелчок выдувает пыль из головы, и на минуту становится столько тишины, сколько хватает для ясного взгляда. Глаза за это будут благодарны. Но главный выигрыш – ниже: кровь охотнее ходит, венозный отток не тормозит, шея перестаёт «дышать за всех». На таком фоне даже молчать легче.
Мы сделали ещё три коротких серии – по двадцать выдохов. Между ними я сидел с закрытыми глазами и чувствовал, как в ладонях появилось тепло, как в животе – ровная пустота, удобная для дыхания, как в голове стало сухо и тихо, будто открыли форточку. Лицо расслабилось само, без команды; плечи лежали на рёбрах, как спящие звери. В носу – прохлада, за ней – лёгкий сладкий шлейф сандала.
– Этого достаточно, – сказал Прашант. – Можно весь день строить на двух-трёх точных сериях. Лучше – мягко и каждый день, чем редко и с насилием. Не гонись за числом. Гонись за чистотой.
Он поднялся и протянул мне руку – костлявую, тёплую, с чётками на запястье. Мы вышли под навес. На пороге служитель облил камень водой, красное пятно побледнело и ушло, как будто порог выпил своё утро и стал снова обычным. Мужчина в цветной шапке стоял в стороне, и в его лице не было жестокости – только сосредоточенность человека, который совершал древний ритуал, как его отец и дед.
– Ты всё равно будешь помнить кровь, – сказал Прашант, заметив мой взгляд. – И правильно. Жизнь – не только благовония. Но дыхание нужно именно там, где мир тяжёл. Делай несколько серий – и станешь мягче, а не слабее. Это и есть разница.