Глава третья: Ноты повседневности
С того вечера жизнь Кэйты не перевернулась с ног на голову. Не было громких уходов с работы, бросания всего и переезда на Бали. Это было бы слишком громко, слишком диссонирующе. Вместо этого началась тонкая, почти ювелирная работа по перенастройке инструмента. Его собственного «я».
Кот стал появляться регулярно, раз в два-три дня. Он никогда не звал Кэйту «в путешествие» и не показывал ему скрытые порталы в иные миры. Вместо этого он учил его видеть порталы в мире обыденном.
Однажды утром, в субботу, кот, сидя на подоконнике, сказал: «Сегодня мы будем слушать дождь».
Кэйта, который уже собирался включить ноутбук, чтобы доделать отложенный проект, замер.
«Но дождь уже кончился», – возразил он, глядя на мокрый асфальт и капли, медленно стекающие с крыши.
«Глупец, – мысленно фыркнул кот. – Дождь никогда не кончается. Он просто меняет форму. Сейчас мы будем слушать дождь, который помнит, что он был облаком».
Он спрыгнул и направился к двери. Кэйта, покоренный неопровержимой логикой этого заявления, последовал за ним.
Они вышли на улицу. Воздух пах озоном и влажной землей из крошечных клумб у подъезда. Кот шел впереди неторопливой, уверенной походкой, его рыжая шерсть ярко выделялась на фоне серого бетона. Он не вел Кэйту в парк или к реке. Он привел его на задний двор их же дома, к старой бетонной стене, по которой был пущен плющ.
«Слушай», – приказал кот.
Кэйта прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Сначала он слышал только гул города. Потом различил щебет воробьев. Потом – отдельные капли, падающие с листьев плюща. Пластичные, звонкие. И тогда он услышал это. Тихий, непрерывный шепот. Это звучала сама вода, сочащаяся по стеблям, впитывающаяся в почву, испаряющаяся обратно в небо. Это была симфония превращений. Он стоял так, может быть, десять минут, может, полчаса, и слушал, как Вселенная переливает воду из одного стакана в другой.
Когда он открыл глаза, мир казался более насыщенным, более влажным и настоящим. Кот сидел рядом и вылизывал лапу.
«Неплохо, – прозвучал в голове вердмкт. – Для первого раза».
Следующим уроком была еда.
«Вы, люди, жрете, как в топку дрова подбрасываете, – заметил кот, наблюдая, как Кэйта на бегу заглатывает сэндвич из конбини. – Вы не чувствуете историю булки».
Кэйта остановился с полным ртом.
«Историю… булки?»
«Зерно, которое росло под солнцем где-то в Хоккайдо, впитывало в себя свет и дождь. Мельник, который смолол его. Дрожжи, которые дышали и пузырились. Пекарь, который замешивал тесто в пять утра. Вся эта вселенная – в твоем рту. А ты просто жуешь, думая о квартальном отчете».
В тот вечер Кэйта пошел не в конбини, а в маленькую пекарню, до которой нужно было ехать две остановки на метро. Он купил свежеиспеченный теплый багет. Дома он отломил от него кусок. Он не жевал, а дал хлебу растаять на языке. Он почувствовал хруст корочки, упругую мягкость мякоти, сложный, кисловато-сладкий вкус закваски. Это был не просто хлеб. Это было произведение искусства, созданное из солнечного света, дождя и человеческого труда. Он почти плакал от восхищения.
Кот одобрительно мурлыкал в углу.
Работа тоже начала меняться. Кэйта по-прежнему делал логотипы и верстал буклеты. Но теперь он видел в этом не просто пиксели на экране. Он видел, как шрифт, который он выбирал, влиял на «звучание» сообщения. Жирный гротеск был громкой, уверенной нотой. Легкий курсив – тихим, задумчивым шепотом. Подбор цвета превратился в алхимию. Он не просто комбинировал хекс-коды, он искал гармонию, чтобы синий не кричал на красном, а пел с ним дуэтом.
Клиенты, не понимая, в чем причина, начали говорить: «Ваш вариант чувствуется… правильным». Его начальник, сухой прагматик, пожал ему руку и сказал: «Кэйта-сан, в ваших работах в последнее время появилась… глубина».
Он даже начал слышать людей иначе. Раньше диалог для него был просто обменом информацией. Теперь он слышал за словами их личную музыку. Нервозный, отрывистый ритм начальника. Плавная, печальная мелодия старой женщины, продающей цветы у входа в метро. Громкий, диссонирующий аккорд пьяного бродяги, оравшего ночью в парке. Все они были нотами. И даже самая неприятная из них была частью чего-то большего.
Как-то раз, лунной ночью, Кэйта сидел на полу, а кот лежал у него на коленях, издавая блаженное мурлыканье, которое было похоже на звук работающего маленького, но исправного механизма.
«Я все думаю, – сказал Кэйта, гладя его по теплой спине. – О той музыке. О том, чтобы звучать чисто. Но разве можно прожить жизнь, ни разу не фальшивив?»
Кот перестал мурлыкать и приоткрыл один глаз.
«Нет. Фальшь – тоже часть музыки. Иногда композитору нужен диссонанс, чтобы оттенить гармонию. Ошибка, вовремя исправленная, может сделать мелодию еще более пронзительной. Главное – не играть фальшивую ноту громче всех, выдавая ее за истину. Признать ее. Услышать. И найти путь назад к тональности».
«Это сложно».
«А кто говорил, что будет легко? – Кот потянулся и перевернулся на спину, подставляя живот. – Быть человеком – это самый сложный инструмент во всей вселенной. Слишком много клавиш, слишком много педалей. И почти у всех он расстроен с самого начала. Моя задача – просто изредка постучать по нужной клавише камертоном. А играть – тебе».
Кэйта смотрел на лунную дорожку на полу, на тени от оконной рамы. Его жизнь все еще была жизнью одинокого дизайнера в огромном городе. У него все так же болела спина от сидячей работы, и он все так же иногда чувствовал одиночество. Но теперь это одиночество было наполненным. Как тишина в концертном зале перед началом симфонии. В нем был смысл ожидания.
Он не обрел великой цели. Он не нашел ответов на главные вопросы мироздания. Но он научился слышать музыку в падении капли воды, видеть вселенную в крошке хлеба и чувствовать вечность в ритме мурлыканья на своих коленях.
И это было куда ценнее.