Глава вторая: Беседа с хранителем ритма
Рыжий кот не появлялся три дня. И тишина, которая после его ухода и странного ночного откровения вновь наполнилась смыслом, снова начала медленно вытекать, как воздух из проколотого шарика. Тот самый ритм, сердцебиение чего-то огромного и вечного, затих, растворившись в гуле кондиционеров и грохоте поездов. Кэйта уже начал думать, что все это ему померещилось – нервный срыв, галлюцинации от переутомления. Возможно, врач был прав.
Но на четвертую ночь, ровно в полночь, раздался тихий, но отчетливый скребущий звук в дверь. Не стук когтей, а скорее вежливое приглашение, как стук карандаша по столу, когда хотят привлечь внимание.
Кэйта открыл. На пороге, в полосе желтого света из прихожей, сидел Он. Все тот же, с ободранным ухом и взглядом, видевшим крах империй.
– Впустишь? – прозвучал в голове Кэйты голос. Он был низким, немного хрипловатым, как скрип старого дерева. В нем не было ни кошачьего мурлыканья, ни человеческой интонации. Это был голос самой тишины, обретший слова.
Кэйта не удивился. После всего случившегося разговаривающий кот казался логичным завершением цепи событий, как дважды два – четыре. Он молча отступил, пропуская гостя.
Кот прошел в комнату, запрыгнул на свой привычный подоконник, свернулся калачиком и уставился на Кэйту. Его глаза в темноте светились ровным, немигающим светом.
– Ты слышал, – сказал голос в голове Кэйты. Это был не вопрос, а констатация.
– Слышал, – тихо ответил Кэйта. Он сел на пол, спиной к стене, чувствуя себя студентом на лекции у старого, немного уставшего от всего профессора.
– И что ты об этом думаешь? – поинтересовался кот.
– Я не знаю, что думать. Я лишь понял, что это есть. Как закон тяготения. Его не нужно обсуждать, он просто работает.
Кот медленно повел кончиком хвоста, и это движение было исполнено одобрения.
– Правильный ответ. Большинство начинает сразу спрашивать: «Почему? Зачем? Что это значит?». Словно смысл – это конфета, которую можно достать из кармана и съесть. Ты хотя бы понял, что смысл – это не конфета. Это сам процесс жевания.
Кэйта помолчал, прислушиваясь к себе. Внутри было тихо.
– И куда оно пропало? То чувство? И этот… ритм?
– Никуда не пропало, – отозвался кот. – Ты просто снова начал слушать ушами, а не тем, что внутри. Ты включил свет в комнате и перестал видеть звезды за окном. Это нормально. Вы, люди, устроены не очень удобно. Ваше сознание – очень шумный и беспокойный сосед. Он постоянно кричит, суетится, включает телевизор, лишь бы не оставаться в тишине. Он заглушает тихий голос хозяина квартиры.
– Души? – рискнул произнести Кэйта.
Кот фыркнул, и это фырканье отозвалось в голове Кэйты легким презрительным шипением.
– Слово «душа» слишком заезжено. Оно пахнет церковным ладаном и дешевой философией. Назовем это… ритмом. Основной частотой. Музыкой, которая играет в самом основании мироздания. Все остальное – лишь обертоны и гармоники. Ваша жизнь, моя жизнь, этот город, звезды над ним – все это обертоны. А ты на мгновение услышал основной тон. Поздравляю.
– Но зачем? – не удержался Кэйта. – Если все мы лишь обертоны, эхо какой-то главной мелодии, то в чем смысл моего существования? Платить налоги и слушать Баха, который тоже всего лишь шум?
Кот прикрыл глаза, словно размышляя, стоит ли тратить время на такие банальности.
– Спроси ноту «ля» в середине фортепианной сонаты, в чем смысл ее существования. Она тебе ответит: «Вибрация с частотой 440 Гц». И будет по-своему права. Но это не вся правда. Ее смысл в том, чтобы быть именно здесь и сейчас, создавать напряжение или разрешение, готовить почву для следующей ноты или быть кульминацией предыдущих. Ее смысл – в ее уникальном месте в общей гармонии. Без нее музыка будет неполной, ущербной. Пусть на долю секунды, но будет.
Он помолчал, давая Кэйте впитать это.
– Ты – нота. Твоя жизнь – ее длительность. Твой смысл – звучать чисто и в нужный момент. Не искажать общую мелодию. А общая мелодия… – Кот облизнулся. – Она прекрасна. Ужасна. Трагична. Непостижима. Всё сразу. Ты не поймешь её, слушая одну ноту. Ты можешь лишь довериться тому, кто дирижирует.
– И кто дирижирует? Бог?
– Опять ты за слова, – вздохнул кот. – Назовем его… Композитором. Или Слушателем. Или просто Тишиной, которая была до первой ноты и будет после последней. Неважно. Ты не поймешь его замысла. Твоя задача – быть честной нотой.
– А если нота фальшивит? – спросил Кэйта, глядя на свои руки. Руки, которые дни напролет кликали компьютерной мышью, создавая никому не нужные логотипы.
– Тогда ее поправляют, – безжалостно ответил кот. – Или заглушают другими нотами. Или всю партитуру отправляют в корзину. Бывает по-разному. Мироздание не сентиментально. Оно следует гармонии. Диссонанс либо разрешается, либо уничтожается.
В комнате воцарилась тишина. Не пустая, а напряженная, наполненная смыслом только что сказанного.
– А ты кто? – наконец спросил Кэйта. – Ты тоже нота?
Кот впервые за весь вечер посмотрел на него прямо, и его зеленые глаза стали расширяться, став бездонными.
– Я – камертон. Мое дело – напоминать нотам об основном тоне, когда они начинают сбиваться. Я хожу и слегка постукиваю по ним. Одним достаточно одного тихого «тинь» . Других приходится бить со всей дури по башке, – он кивнул в сторону своего ободранного уха. – Это работа. Неблагодарная.
Он спрыгнул с подоконника и потянулся, выгибая спину в совершенной дуге.
– Я пойду. Ты сегодня достаточно услышал. Пережёвывай.
– Подожди, – почти взмолился Кэйта. – Как мне теперь жить? Что делать?
Кот остановился в дверном проеме и обернулся. В его взгляде читалась бесконечная усталость от этого вечного вопроса.
– Живи. Чисто звучи. Слушай тишину. И помни, что твое существование – это не вопрос жизни и смерти. Это вопрос музыки и диссонанса. Умирают все. А звучать или нет – это выбор.
Он вышел, не оглядываясь. Кэйта не стал его провожать. Он сидел на полу, в центре своей тихой, залитой лунным светом квартиры, и пытался услышать в себе ту самую ноту. Ту самую частоту.
Он не слышал ни ритма, ни музыки. Но он чувствовал нечто новое – легкую вибрацию. Едва уловимое дрожание струны, которую только что задели, и она еще не затихла, а лишь начала свое звучание, которое продлится до конца его дней.
Он подошел к холодильнику, достал бутылку минеральной воды. Он отпил глоток. И вода не была уже просто топливом. Она была слегка солоноватой, прохладной, с пузырьками, лопающимися на языке. Это был сложный вкус, со своей историей и характером. Это была нота в его личной симфонии.
Кэйта сел на пол и заплакал. Не от горя или счастья. Он плакал, потому что его нота, долгое время глухая и плоская, наконец-то обрела тембр. И это было больно. И невыразимо прекрасно.