узнал его и, может еще поэтому, не
сопротивлялся. Так они прошагали метров пятьдесят до поворота в
темный, словно ожидающий крика, квартал.
Теперь мужчина увлек Божива в онемевшую подворотню,
каблуки зацокали по бетону так, будто подворотня ожила и от
ужаса заклацала зубами.
Боживу не хотелось идти, но он шел, потому что не хотел
выказывать трусость, и он понимал, что эти его шаги, и даже не
исключено, что сразу же там, в глубине двора, окажутся
последними в этом городе, в мире.
Юра давно ожидал чего-нибудь подобного, но память
подсказывала ему, что только трусость может победить человека,
и больше никто.
Божив был уверен, что его не оставят в покое, потому что
он уже сказал свое слово. Говорить может каждый, но слушать…
В глубине двора, в тесноте темноты Божив отдернул свою руку, и
ему это удалось, но он вовсе не кинулся бежать, хотя все
обстоятельства позволяли ему это сделать, и теперь он увидел,
точнее разглядел, как его пленитель слегка суетнулся в его
сторону, но успокоился: Юра бесстрашно, как вкопанный стоял на
месте.
— Что ты намерен делать, Купсик? — хладнокровно спросил
Юра.
— Васильев, — ответил мужчина.
— Что?
— Моя фамилия Васильев, уважаемый Юрий Сергеевич.
— С каких это пор я стал уважаемым?
— С тех пор, как вы укокошили художника, — и Купсик
постучал в какую-то дверь впереди. Сейчас же скрипнула темнота,
широкое лезвие света полоснуло рядом с Боживым.
— Привел? — спросили Купсика из-за приоткрытой двери.
— Да, — коротко ответил тот.
Дверь во мгновение распахнулась настежь — это Купсик
отдернул ее за ручку.
В небольшом коридоре с невысоким потолком никого не
оказалось, когда после предложения Купсика Божив проследовал за
ним внутрь помещения.
В крохотной комнате в плетеном деревянном кресле сидел
человек, и Божив незамедлительно узнал его.
— Добрый вечер, — обратился тот к Юре с какой-то
приторной, но взволнованной лаской в голосе.
— Здравствуйте, Остап Моисеевич, — прицелившись всем
своим вниманием, ответил Божив этому человеку.
А прицелился Юра прямо в глаза Остапу Моисеевичу, который,
не обращая внимания на отношение к нему вошедшего, рукавом
пиджака протер по своему носу, и на рукаве осталась тонкая
влажная полоска.
— У вас насморк, Остап Моисеевич? — попытался съязвить
Юра, чтобы этим самым подчеркнуть свое спокойствие и готовность
ко всему.
— У меня сегодня ты, — и Остап Моисеевич бросил на
секунду взгляд в сторону Васильева. И Купсик одобрительно
оскалился. — В гостях, — добавил Остап Моисеевич, снова
обращаясь к Боживу. Юра, не спрашивая разрешения, развалился в
кресле напротив Остапа Моисеевича.
— Молодец, — приветствовал тот, — я ценю в тебе твою
уверенную наивность.
— Спасибо, — наигранно улыбнулся Божив, — но похвалы
без халвы, все равно что сука без кобеля.
— Ясно, — принял вызов Остап Моисеевич. — Васильев, —
обратился он к своему компаньону, — приготовь нам кофе. — И
Купсик не говоря ни слова удалился в соседнее помещение.
— Кофе — это хорошо, — взбодрился Божив,
почувствовавший, что расплата с ним принимает затяжной характер
и есть надежда уйти отсюда живым.
— Я бы тебе посоветовал быть более сговорчивым, Божив,
ха-ха, — расхохотался Остап Моисеевич и вольготно откинулся на
спинку кресла.
— А если нет? — осведомился Юра.
— Ты знаешь, Божив, здесь только два пути: либо
договоримся, либо договоришься ты.
— Вы сказали 'договоримся'? — отвечал Божив. — Это
хорошо, ибо подчеркивает, возможно, что договоритесь и вы.
— Я ценю остроту, — после некоторого молчания заговорил
Остап Моисеевич, — но самая острая острота, в конце концов,
переходит… в нежность, ибо острее нежности нет ничего на
свете.
— Неужели мы с вами сможет когда-нибудь расцеловаться,
Остап Моисеевич?
— Да, я уже предложил свой поцелуй, теперь очередь за
вами.
— Значит, очередь за мной? — Но Остап Моисеевич
промолчал. — Короче, — активизировался Божив, — что вы от
меня хотите?
— А-а, вот и кофе, — театрально воскликнул Остап
Моисеевич в глаза, — халва прибыла, Юрий Сергеевич. Теперь все
трое потягивали кофе из чашечек и некоторое