не знаю! — огрызнулся
Мечетов на жену. — И все-таки… — рассуждал он. — Я заболел
простудой где-то в начале марта… А что же было в начале
марта? Где я был, у кого, что делал?… Ничего не помню!…
Хорошо… А какие события тогда, в начале марта,
происходили?… Ага! В начале марта вышел в свет журнал с
подборкой моих стихов, я ходил за этим номером сам в редакцию.
Так-так… Это уже дает основание что-то да вспомнить… В
редакцию я ходил в среду… Посмотрим по календарю — среда,
четвертое марта. — И понесло, и поехало, и потащило Пашу по
следам воспоминаний: с кем виделся, у кого был в гостях, кто и
что говорил, делал и тому подобная распутица воображения
рисовала перед Мечетовым картины тех дней… Дальше рассуждения
Паши теряли какую-либо основательность и убедительность, ибо,
самое главное, суть, с которой Паша так хорошо и догадливо
начал свои рассуждения, была пренебрежительно отодвинута,
забыта в стороне, она послужила лишь отправной точкой для
бестолкового завихрения мозгов по поводу отравления.
И только… А жаль!
Ведь если бы Паша сообразил разлистнуть тот журнал,
мартовский номер, где красовалась его подборка стихов, то он,
присмотревшись повнимательнее и сопоставив кое-какие детали,
верно бы смог определить, откуда сквознячок дует, поддерживая
его продолжительную простуду.
Я прокручивал в Астрале заново картину Пашиных переживаний
по поводу простуды и отравления, подразумеваемого последним.
Это мне хорошо было понимать и рассуждать за кулисами
физического мира, у холодных кадров Астрала, рассуждать и
правильно видеть сокровенность Пашиной простуды, а ему-то,
каково ему!… Да и как он, Паша Мечетов, мог расшифровать,
хотя и пытался, тайну своей простуды, тайну публикаций!
А дело было так…
Проститутка
Для того чтобы победить астральную шайку, а точнее — ее
коллективную волю в Астрале, я должен был не спеша выяснить,
как бы исподволь, со стороны подглядывать, созерцать,
анализировать то, чем занималась эта преступная группа. И все
это терпение мое могло в какое-то единое мгновение вылиться в
один-единственный долгожданный вывод-действие, который озарит
мою душу знанием предмета, светом неприкосновенности, ибо то,
что понятно, над тем уже не задумываешься, оно начинает
восприниматься сразу, целиком, автоматически переходит в
своеобразный рефлекс чувств и образов, мыслей, а значит это,
понятое, больше не требует затора, траты энергии для овладения
им!
И тогда, тогда я вернусь в свое земное тело 'автоматом' —
как говорил мой наставник Иван. Итак, постепенно приближался я
к заветному выводу-действию, к свободе. И в этом начала мне
активно помогать Екатерина!
Не знаю, что именно побуждало ее. Видимо, изрядно
замусоренная, но все-таки сердечно ощутимая, природная
человечность, врожденная чуткость чувств говорили в ней…
Таким образом, мне удалось побывать в Астрале актового
зала кинотеатра на одной из магических церемоний астральной
шайки Остапа Моисеевича…
А дело было так…
Остап Моисеевич, в образе все того же дьявола: с длинным
хвостом, копытами вместо ног, с густой шерстью по всему телу,
рогами и женской грудью, но с мужским половым членом,
сосредоточенно восседал в ярко-красном кресле, за широко
распростертым месяцеобразным столом, покрытым черным бархатом.
Он восседал как раз посередине выпуклости стола, вплотную к
ней, так, что острые углы стола были направлены от восседающего
вперед, будто массивные рога!
Позади Остапа Моисеевича, метрах в двух, в таких же точно,
словно кровавых, креслах, установленных в ряд, сидели, не
шелохнувшись, будто манекены — все члены преступной группы. В
космической дали, на зеленом фоне появился перед неотрывным
взором астральной шайки светлый квадрат, он немного пошатывался
по сторонам и приближался, увеличиваясь тем самым в размерах…
И вот квадрат стал распознаваем в своей сути, он вырос уже
в несколько выпуклый, огромной величины экран.
— Кто первый? — торжественно вопросил Остап Моисеевич,
обращаясь к шайке, но не поворачиваясь к ней лицом.
— Надо убрать одного поэта! — воскликнула задорно Зоя
Карловна и положила на левое плечо свою длинную, толстую косу,
погладив ее.
— Мотив? —