Вахрушев помог мне занести тела родителей в квартиру и когда он собрался уходить, я попросил его, чтобы он заказал широкий, сразу на двоих, гроб.
Когда он ушел, я составил вместе два наших больших стола, поставил их в большой комнате и перенес на них тела своих родителей. Я обмыл их, одел во все лучшее, что только было у нас в доме, правильно положил начавшие цепенеть руки. Потом я заживил раны на лицах и сделал их лица чистыми, молодыми и красивыми. Я не хотел, чтобы люди увидели на лицах дорогих мне людей рваные раны, и хотел, чтобы они оба запомнились всем, кто придет проститься, только такими, какими я их видел в последний раз.
После этого я уселся в кресло возле столов и застыл, смотря на лица своих родителей, которые теперь казались мне живыми и только что уснувшими.
Входные двери я нарочно оставил открытыми и в них пошли люди, которые бесшумно входили и выходили. Вахрушев, Дубинцов, Скорозвонов, Серов, Семашко… Они о чем-то пытались со мной разговаривать, но я не понимал о чем они говорят и потому даже не пытался ответить.
Внесли широкий, отделанный бархатом гроб, переложили в него родителей. Люди продолжали входить и выходить, а я все смотрел в лица родителей и в голове словно испорченная пластинка, непрерывно крутилась только одна мысль: они могли бы жить, если бы не спешили скорее попасть сюда, ко мне.
Мелькнула передо мною странно притихшая Алена Ткач, неслышной тенью проскользнула Валентина Буянова, подошел и долго стоял рядом Ведунов… Они могли бы жить, если бы так не спешили попасть в Дудинку, думал я.
Очнулся от своего странного состояния я только один раз, да и то на несколько минут, когда заметил мелькнувшую в коридоре Светлану. Тогда я поднялся, отвел своего двойника в сторону и попросил:
– Убери ее! Не хочу, чтобы ее грязные руки касались здесь чего-либо.
Ведунов пристально посмотрел на меня, покачал головой и Светланы не стало. Я снова опустился в кресло и погрузился в свое бездумное состояние. Потом пришел момент, когда Ведунов опять встал передо мной и долго мне что-то втолковывал. Я продолжал молчать, не понимая ничего из того, что он говорил. Тогда он сильно врезал мне по щеке и прошептал в ухо: