И тогда я закричал. Закричал дико и отчаянно, потому что понял, что случилось самое страшное в моей жизни. Потому что точно знал теперь горькую истину: моих родителей больше не было в этом мире и я опять остался один.
Я вскочил на ноги, хотя Алена пыталась меня удержать, и бросился к дверям класса. Я бежал по коридору с такой скоростью, что свистело в ушах. На улице ударил в лицо холодный секущий кожу ветер. Снежные космы летали вокруг меня и застилали пеленой снежного тумана дома.
Вероятно, у меня был дикий вид, когда я ворвался в мастерскую и бросился к возившемуся в нашем боксе Вахрушеву.
– Дядя Коля! Скорей! – заорал я. – ГАЗ-шестьдесят шестой с будкой, заводи! Дядя Коля, может быть мы еще успеем?!
– Куда, бешеный?
– С родителями беда, дядя Коля!
Он понял меня мгновенно, и мы бросились в ремонтный бокс, где стоял готовый к сдаче шестьдесят шестой. Я торопливо проверил бензин в баке и, убедившись, что его хватает, открыл ворота бокса. Верхозин вывел машину на улицу и мы помчались, хотя мне почему-то все время казалось, что мы движемся слишком медленно.
Было пасмурно. Низкое серое небо казалось зависло над самой кабиной. Вахрушев ворчал на серость, когда ни с фарами, ни без фар одинаково плохо видно дорогу, я же все время торопил его. Седые космы поземки в слабом свете фар стремительно набрасывались на нашу машину, завывал за кабиной ветер. На поворотах, особенно левых, я чувствовал, как ветер бьет в будку и стремится перевернуть ее.
Уже почти возле железнодорожной станции Алыкель в самом конце правого поворота на противоположной стороне от дороги я увидел то, чего страшился. Наша «Нива» лежала на старой насыпи бывшей узкоколейки, прямо на ее оплывшем откосе, нелепо задрав к серому небу все четыре колеса. Я мысленно проследил ее путь от дороги и понял, что на этом пути она перевернулась несколько раз, прошлась кабиной по валявшемуся в стороне бетонному блоку и на насыпь улеглась уже со сплющенной в лепешку кабиной.