С тех пор Валентина совершенно преобразилась, она с удовольствием стала петь на наших школьных вечерах, стала удивительно сдержанной и тихой, хотя и уверенной в себе молодой девушкой. Временами я ловил на себе ее пристальный взгляд, от которого мне становилось не по себе. Я слишком хорошо понимал значение этих взглядов Буяновой. Алена это тоже заметила и, к моему удивлению, тоже стала странно поглядывать на меня, а когда она перехватывала взгляд сидевшей впереди Валентины, ее брови озабоченно хмурились и она смотрела на свою подругу со все возрастающей неприязнью. Вот тут-то и мне приходилось кое о чем задуматься.
Я только что прибежал домой из школы и торопливо хлебал подогретый Зоей Владимировной борщ, когда в прихожей прозвучала мелодичная трель звонка. Мать пошла открывать. Хлопнула входная дверь и я услышал в прихожей приглушенный басок, затем глухой стук наконечников костылей о линолеум. Михаил Верхозин, понял я, уговорили таки упрямца. Я поднялся и пошел ему навстречу.
– Здравствуй, Миша!
Он неуверенно протянул мне руку, продолжая неловко опираться на костыли.
– Привет. Вот видишь, пришел к тебе.
– Подожди немного, Михаил, лучше проходи в мою комнату, я пока поговорю с мамой.
Потом я повернулся к начавшей собираться на работу Зое Владимировне.
– Мама, тебе придется сказать матери Михаила, что он поживет у нас три дня. И чтобы они не навещали его все эти три дня. Сделаешь, мама?
– Но ты обязательно вылечишь его ногу, сынок? – с беспокойством спросила она.
– Конечно, мама. Я буду стараться. – сказал я и подошел к телефону.
– Алексеевич! – позвал я в трубку. – Сегодня я не приду на работу. Пришел Миша Верхозин… да, да, тот самый, отработаю в субботу, дядя Коля. Обязательно.
Я положил трубку и направился в свою комнату, где Михаил неуклюже устраивался в кресле и держал в руках костыли, не зная, куда их пристроить. Я взял у него костыли и прислонил к стене. Верхозин попытался стеснительно спрятать от меня свою искалеченную ногу, но я остановил его, коротко спросив:
– Культя зажила?