***
Лойд воспрял ото сна и зажмурился, ощупывая языком сухое нёбо. Будучи одной ногой в стране грез, он во что бы то ни стало решил начать день с поиска продовольствия: «Черт бы побрал эти входы и выходы! Кому полегчает, если я околею от голода?» Однако умонастроению суждено было улетучиться так же стремительно, как оно возникло, ибо, еще не успев подняться, он обнаружил себя со всех сторон окруженным множеством едва различимых ступней.
Взору открылось дивное зрелище: туманная дымка, все еще плотно стягивающая пространство над лежащим навзничь Шиперо, скрывала от зрения тех, кому принадлежали мерклые конечности. На уровне глаз старик видел только смутные очертания подолов мантий да нагие стопы. Охватившая его дрожь только усилилась, когда, прикидывая в голове облик самих обладателей ног, он смекнул, что все они собрались здесь по его душу. Несложно было догадаться по обращенным к нему пальцам ног, что люди, нависшие над ним по ту сторону туманной пелены, замкнули вокруг сморенного сном старика плотное кольцо. «Туземцы!» – промелькнуло прозрение.
Лойд приподнялся на локтях и опасливо выглянул из-под завесы тумана. То, что он увидел, оказалось куда более неправдоподобным, чем самый безумный сон: сонм духов с тлеющими, натурально плавящимися раскаленными головами взирал на него с высот человеческого роста. Под балахонами, почти бесцветными и ветхими, как осенняя листва под ногами, серебрились костлявые мощи. Переминаясь с ноги на ногу, армия нелюдей безмолвно разевала пасти – не то в отчаянной мольбе, не то изрыгая проклятья. Что бы то ни было, послания адресовались ему – Лойду, окаменевшему среди босых ног от немого ужаса.
По-видимому, вожак – самой безобразной наружности даже по меркам полуразложившегося существа, – сделал шаг вперед, в сердце кольца, сомкнувшегося вокруг несчастного Шиперо, и навис над последним в некоем подобии поклона. Пасть мертвеца, объятого истым пламенем, разинулась до немыслимых размеров, обнажив гнилые зубы и осклизлый язык. Из недр глотки вырвался истошный хрип, и сотни голосов его сородичей подхватили предсмертную песнь, устремив пустые глазницы к эмпирею11.
Оставались какие-то мгновения до полного обморока, когда Лойд, поборов мучительный приступ тошноты, кинулся прочь. Не заботясь о том, чтобы не сбить кого-либо с ног, архивариус мчался сквозь мутные тени, попутно морщась от топивших глаза слез. Творящийся наяву кошмар обездвижил остатки рассудка. В мире, куда он угодил против собственной воли, не действовали земные законы. Даже воздух здесь мог быть опасным для жизни, ведь он не имел запаха. А единственным звуком, что распознал слух старика, было загробное шипение толпы нежити.
Все эти наблюдения никак не характеризовали природный порядок, к которому привык Лойд. Его обуревали самые мрачные мысли: как скоро настигнет смерть его измученную душу, какой она будет и от чьей руки.
Всякий человек, должно быть, представляет себе собственный конец, и предпочтительнее всего умереть так, как задумано. Мы не принимаем решения о том, кем родиться, но приятных сердцу дум о том, кем и как нам окончить свое путешествие, последней нашей радости у нас не отнять. Вот и Лойд, намереваясь когда-то предаться вечности, грезил сделать это не по воле несчастного случая, а уснув в своей мягкой постели.
Постель – вся жизнь сосредоточена вокруг ее светлости. В ней человек рождается, в ней же впервые постигает радости семейной жизни, в ней и бессонные ночи страданий проводит, и умирать посему тоже полагается в объятиях этой родной сердцу колыбели.
Однако рок распорядился иначе: постели своей Шиперо не помнил, да и возвращение к прежней жизни мнилось самообманом. Так оно, ровным счетом, и было. И теперь вопрос смерти предстал пред Шиперо в новом свете: раз выпало ему найти конец свой вдали от дома, то пусть он хоть погибнет не напрасно. Что значило это «не напрасно», рассуждать было преждевременно, но решение это вдохнуло в него еще крупицу воли к жизни.
Между тем тяжелый галоп старика сменился пешим ходом – до сих пор ровное плато уступило место крутому подъему, за которым виднелось большое нагромождение скал. «Не грех бы раздобыть хоть пригоршню воды», – воздел Шиперо утомленное лицо к медному небу. Как вдруг в двух шагах от него, вдоль каменного шва меж гранитными валунами, заплясали отблески серебра. Герой наш рысью кинулся к источнику сияния, небрежным движением расчистил поверхность земли от туманного настила и обомлел: прямо из-под каменной толщи наружу сочилась густая, сродни ликеру, перламутровая жидкость. Опустившись на колени, Шиперо припал к источаемому ей пару, и в нос ударил свежий аромат сосновой смолы.
– Что же ты такое есть? – озабоченно пробормотал старик.
Жидкость, явно выталкиваемая на поверхность неким подземным хранилищем, не торопилась разливаться по окрестности, а словно варилась в своей обители, местами бурля и вспучиваясь серебристыми пузырями. Это показалось Лойду абсурдным, ведь испарение по ощущениям было холодным – гораздо более холодным, чем сам воздух в округе. Соблазн исследовать явление поближе, однако же, восторжествовал, и Лойд окунул палец в тягучее вещество. То оказалось ледяным и тут же, чего вовсе не могло быть, соприкоснувшись с теплым телом, растеклось по морщинистой ладони прозрачным каскадом. Лойд от неожиданности отпрянул и уставился на блестящие следы, оставленные субстанцией неизвестных свойств. В горле неприятно засаднило, жажда одерживала победу. Чтобы опробовать то, что он собирался сделать, пришлось облизнуть палец. Едва губы коснулись белесого налета, кончик языка затопил сладковатый маслянистый вкус, не сопоставимый ни с чем, что Лойду доводилось отведывать прежде. Словно нектар из всех цветов мира, собранный руками искушенных травниц, он вызвал волну дрожи и помрачил разум старика. Как чумной, тот в нетерпении голодном застонал и, бросившись к природной чаше, впился в ее медвяные воды.
Нипочем человеку, чье существо содрогается от смертельной жажды, предостерегающие легенды о проделках ядовитых источников. Тот, чьи разум и тело в довольстве, не способен судить об одолении снедающего внутреннего жара, обрекающего жертву на танталовы муки12. Так и Лойд, сбившись со счету дней от голода и жажды, не выстоял пред натиском нужды и кинулся в блаженный омут.
Вдоволь насытился герой наш живительной влагой, и тогда только способность здраво мыслить вернулась к нему, а павший дух воспрял. Что источник был необычным, Лойд понял сразу, но наслаждение, охватившее его и вернувшее изнывающую плоть к жизни, не желало отпускать. Умом трезвый, он никак не находил силы перестать жадно пить, а между тем дышать становилось все тяжелее. Борясь с тошнотой и прокусив себе губу в нескольких местах в попытке сомкнуть рот, он поднатужился и одной ногой сумел опереться на ступню. Оставалось найти опору для рук и оттолкнуться, что есть силы, от земли. Наряду с его неусыпными стараниями содержимое источника, который он вопреки себе продолжал осушать, раздалось кругами и побагровело в цвет крови, теперь напоминая зловещее варево в адском котле. Вкус сменился на солоноватую горечь, а освежающая прохлада обратилась дерущим ротовую полость кипятком.
Шиперо, обезумевший от ужаса, прощался с жизнью. Имеет ли право на спасение кровопийца, застрявший жалом в теле невидимой жертвы? Но Лойд не был кровопийцей – он и был жертвой, по воле судьбы, как и многие до него, обманутой коварным инстинктом. Он пил, стиснув челюсти, и метался по кромке кровавого месива, покуда лицо его не стало погружаться вглубь, затягиваемое клокочущим водоворотом. Мощь, с которой недра земли утаскивали его в свое логово, казалось, без труда была способна сорвать кожу с лица, продолжи он протестовать. Тело, обессилев, обмякло, и тотчас горячие тиски смертельного поцелуя разомкнулись, высвободив обожженное лицо старика хлесткой пощечиной.
Лойд повалился назад, хватая воздух ртом. Легкие пылали огнем. Тело от макушки до пят будто налилось свинцом так, что, подобно гипсовой статуе, он не мог пошевелить ни одним мускулом. Взгляд бессмысленно уставился в небо – в то, что когда-то Лойд знал как небо, а в последние недели представляло собой необъятный лоскут освежеванной кожи, сплошь покрытой рыжими венами перьевых облаков. Он отказывался принимать на веру все происходящее. «Не может всего этого быть взаправду! Это сон. Кошмарный сон», – взывал к реальности измученный разум. И тем не менее сон никак не желал заканчиваться, упрямо становясь все более пугающим и абсурдным.
Спустя некоторое время стук сердца поумерился, дыхание восстановилось. Шиперо с трудом перевел остекленевший взгляд туда, где еще недавно бушевала битва между ним и притворным водопоем. К его очередному изумлению, вместо былой трясины на этом месте вновь играл серебристым цветом, еще более прозрачным и манящим, крохотный родничок.
– Дьявольщина! – опалился гневом старик и, игнорируя судорогу в конечностях, принял сидячее положение. – Что ты пытаешься мне сказать? – пришло ему в голову вступить в диалог со строптивой стихией.
Вода в роднике сгладилась, точь-в-точь обратившись в слух. Лойд, завидев такое, навострился и аккуратно подполз вплотную к берегу. То, что увидел в отражении, отняло у него дар речи: из кристально-чистой, как зеркало, глади на него смотрел… призрак.
Нет, Лойд не мог поверить собственным глазам! Всю жизнь он старался быть добропорядочным человеком, не вступал в противоречие ни с кем и ни с чем, изучал историю, не скупился на милостыню и справно трудился. Еще в далеком детстве, когда дед читал ему древние книги исчезнувших народов, он взял себе зарок – узнать все на свете, благодаря писаному человечеством опыту, и ничего не отрицать авансом, ведь в жизни возможно любое волшебство, вопрос только в том, как далеко ты готов зайти, чтобы познакомиться с ним. Достаточно ли далеко он теперь зашел, чтобы отказываться верить увиденному? Способно ли волшебство творить с человеком, живым и добропорядочным, похожую чертовщину? А главное – как довериться миру, где всё до единого, тебя окружающее, торопится тебя изничтожить?
Рассуждения Шиперо были в большинстве своем риторическими, потому как ни на один свой вопрос он ответа сыскать попросту не успевал: сверхъестественные события, каким не было никакого книжного объяснения, следовали один за другим бесцеремонной чередой, оставляя старику лишь свободу определять степень прогрессирующего безумства. Всего несколько часов назад он летел по воздуху, пересекая воздушные границы бестелесным облаком и еще будучи уверенным в том, что ничего немыслимее этого уже произойти с ним не способно. А теперь, узнав в собственном отражении призрака, он окончательно расстался с верой в то, что мир, который он знал, в котором он провел большую часть своей жизни, – не плод его воспаленной фантазии.
Посидев так в смешанных чувствах достаточное время, как он думал, для установления природного порядка, Шиперо предпринял еще одну попытку заглянуть в источник. На этот раз он вооружился камнем поострее, чтобы придать себе уверенности. Родник тем временем беззаботно резвился в своей колыбели, на разный лад поплескивая жемчужной рябью. Лойд подкрался к его краю и занес над водой свободную пятерню, предпочитая пока не высовываться самому. Поверхность снова сгладилась, и в то же мгновение тоненькая, как стебелек, струйка робко потянулась навстречу парящей ладони. Лойд ахнул, но убрать руку не решился. В этот самый момент родник перестал быть в его понимании чудесным природным явлением: скорее, он принял его как равного себе – такое же живое существо, разве что иного происхождения.
Пальцы супротив воли задрожали, едва серебристый колосок приблизился вплотную к руке, а затем, не на шутку встревожив Лойда, струйка затрепетала, словно передразнивая своего визави. Тогда Лойд дерзнул осторожно сомкнуть пальцы в кулак, как бы демонстрируя способности своего тела. Тут же тонкий поток воды устремился обратно к истоку, наделав немало шуму на поверхности, и уже через мгновение берега родника стали раздаваться вширь, заставив Шиперо вскочить на ноги и немедля отступить.
Какое-то время старик пятился, не сводя глаз с увеличивающегося в размерах источника, пока спина его не уперлась в каменное возвышение. Он с несвойственной себе прытью взобрался наверх и стал ждать, что же произойдет дальше. Разросшись до размеров небольшого озера, источник остановился у подножия породы и, разгладившись, замер.
Тогда-то Лойд и увидел вновь собственное отражение: из зеркальной глади на него смотрела полупрозрачная косматая голова с лицом, не как прежде испещренным глубокими морщинами, а заметно помолодевшим, но, между тем, бледным, точно у вурдалака. Поистине пугающим был взгляд: доныне яркие, лазурного цвета глаза теперь точно выбелились или покрылись мутной пленкой, а щеки впали так, что на него глядел и не человек вовсе, а ожившие мощи когда-то почившего молодого мужчины – его самого лет двадцати назад. Выражение лица сменялось в унисон владельцу, но Лойду пришло в голову, что источник подменяет изображение затем, чтобы сбить его с толку. Ежели он призрак, то…
– Руки! – воскликнул он. – Мои руки!
Испугавшись собственного вопля, он вскочил на ноги и принялся судорожно размахивать руками перед лицом в попытке стряхнуть галлюцинацию: пальцы, ладони, кисти, предплечья и плечи – все потеряло непроницаемость до такой степени, что Лойд мог видел сквозь них. Ослепленный ужасом, он все твердил:
– Бессмыслица… Бессмыслица! Я сплю… Сплю.
Он исчезал, терял свое земное обличье – вот что бывает с тем, кто превыше воли и благоразумия ставит примитивную нужду. Другие объяснения попросту не шли ему в голову, ведь до испития воды неизвестных свойств на богом забытой земле он имел плоть. А теперь… Кто он теперь? Проклят ли он, до скончания веков заточенный на острове призраков, или по-простому умер, сам того не зная?
– Предательское тело! – взревел старик и остервенело, как раненый зверь борется со смертью, вонзил зубы себе в предплечье. Желаемой боли не случилось. Челюсть замкнулась на лад холостому затвору, но глухо, сама не своя. – О нет! Нет, нет… – заплясал он на месте, исступленно ощупывая тонущее в воздухе лицо. – Дьявольщина! Да кто вы такие будете? – последняя фраза была обращена, как Лойд чаял, злым духам, слишком трусливым, чтобы показаться натурально и сразиться с ним, как подобает приличиям.
Ответа не последовало. Вместо этого существо Шиперо окончательно утрачивало осязаемость. Ощущения были странными: будто враз из тела утекали полнокровность и способность чувствовать, и, одновременно с тем, тускнело восприятие пространства и времени, и грубела душа. А может, и не оставалось ничего, кроме той души, что заклиналась на вечные скитания.
Что дальше? Бежать? Куда? Кругом беспроглядный туман да кладбища камней… Или… Вот те на! Лойд замотал головой, стряхивая наваждение, но образы, дотоле незримые, становились все четче. По мере телесного его оскудения – превращения в призрака – окружающее пространство, напротив, приобретало форму. Теперь вдали, где не было и намека на возвышенности, вырисовывался горный массив, пик которого скрывался высоко в небесах. Совсем неподалеку из рдяного марева показался участок земли, насколько хватало глаз, усеянный обугленными головешками, когда-то бывшими широкостволыми деревьями.
Лойд, позабыв о всякой осторожности перед снующим по периметру озером, спрыгнул наземь, намереваясь обследовать местность. Почва, с коей испарялись последние остатки хмари, предстала черным пустырем с кое-где лавоточащими жилами, источавшими серные пары. На несколько сотен ярдов вокруг не было ни одного даже жалкого клочка растительности. Он на вулканическом острове!
Недолго порассудив, Лойд решил держать путь к подножию гор. Вполне вероятно, удастся забраться повыше. Чем шире кругозор, тем ближе ответ.
Только он сделал пару шагов, как бдительный источник нагнал его, сомкнувшись в ногах плотным кольцом. Беспечно, но Лойд больше не ощущал беспокойства от его присутствия. Ему подумалось, что худшей участи, чем та, что уже его настигла, и вообразить нельзя. Серебряная гладь, словно подслушав его мысли, взвилась над землей скученным водоворотом и с размаху плюхнулась обратно, разлившись послушной лужицей у его ног. Старик так и продолжил стоять в ожидании новых открытий, но танец воды на том умерился. Лишь сверкающий край источника в нетерпении, как виляющий собачий хвост, затопорщился в направлении скал.
– Ах ты провора! В новую беду меня норовишь вовлечь? – прищурился Лойд, досадуя, что его намерение совпало со злым умыслом живой воды.
Враз он сообразил: звуки! Они все-таки были присущи этому миру, и сейчас всё вокруг, приобретая четкие очертания, обретало и голос. И, возможно, даже запахи, но неуловимые, постные, какие обычно населяют заброшенное жилище. Тот плеск беснующегося источника был первым свидетельством наличия сердца у этого мистического царства. Оно билось, давая жизнь населяющим его тварям. Что он, новоприбывший, был доныне глух и слеп, могло значить только одно: места эти тщательно охранялись от чужаков.
От внезапного осознания происходящего Шиперо залился громким хохотом. Спугнувшись блажью чудака, озерцо опрометью нырнуло за булыжник. Смех разлился по округе оглушительным эхом, и даже земля под ногами, казалось, пробудившись от долгого сна, содрогнулась. Где-то в районе скалистых вершин над красным туманным куполом, скрывающим пики, полыхнула огненная вспышка. Какие-то доли секунды – и небо над головой, рдяным знаменем раздавшись, принялось метать на землю разряды молний, и рокот стихийной канонады привел в движение лавовую пустошь. Не на шутку взволновавшись, Шиперо последовал примеру своего спутника и кинулся за камень. Источника уже и след простыл.
Стало светло, как днем. Преисподняя взошла на земной престол, и гнев ее крепчал, ибо не власть то, что над мертвым велит править. Лойд ждал, что вот-вот послышатся топот конницы самого дьявола и звуки каленого хлыста. Бежать было решительно некуда. Да и зачем? Разве призраку следовало бояться, что его поразит гром? Это умозрение подвигло Лойда выйти из укрытия. Человек никогда бы не поступил столь опрометчиво: наличие плоти подразумевает неумолимый страх быть убиенным. А коль бренная жизнь уже позади, стоило ли страшиться?
Лойд шел, насквозь пронзаемый водопадом из молний. Он не чувствовал боли и души содрогания – лишь сухой треск почвы, расползающейся под ногами, трогал его слух. В какой-то момент на вершине горы раздался мощный взрыв, затем – второй, и он увидел, как в воздух взлетели фонтаны искр. «Ото сна ли вулкан встрепенулся?» – подумалось ему. И только он было прибавил шагу, чтобы поспеть к светопреставлению, пред ним из ниоткуда возникло озерцо. На сей раз оно не мешкало: из недр его, как черт из табакерки, вынырнул бесформенный серебряный силуэт и, ухватив Шиперо за пясть, поволок его следом за собой – в глубь зеркальных вод.