«Человеческая мысль, – заметила на этот счёт Н. Мотрошилова, – берётся у Мамардашвили в виде фиксируемых и удерживаемых “единиц” сознания. В то же время не предполагается типичное, скажем, для гуссерлевской феноменологии редуцирование и движение к “чистому” мыслящему сознанию, антипсихологистически лишённому всякой связи с такими “инородными” …элементами, как жизнь и смерть, страдание и боль, личностное становление и самосознание и т. д. …в феноменологии Мамардашвили нас ожидает анализ мышления не просто в единстве, но в сплаве как раз с этими сторонами человеческой жизнедеятельности»70.
Хаосу мира, беспорядку, т.e. бесформенности, противопоставляется таким образом некая упорядоченность: оформленность, «пустые» формы. Когда мы совершаем усилие и приводим себя в какое-то особое состояние, мы как бы заполняем эти формы; состояние сознания оказывается собранным, или связанным ими.
По своему смыслу, таким образом, акт мышления у Мамардашвили тождествен экзистенции в понимании, скажем, К. Ясперса71 и Г. Марселя, или проявлению энергий человека, о которых говорит синергийная антропология. В терминах С. Хоружего, речь идет о «размыкании человека». Философы иногда называют это «вторым рождением» (в отличие от первого, естественно – природного), в ходе которого индивид преодолевает себя как существо природное и устремляется к выходу на границы любых своих естественных оснований. Именно поэтому глубокий смысл имеет христианское представление о том, что Бог как бы заново родил человека, создав его по образу и подобию своему.