для нормальных самолетов скоростью. Он подкатился поближе и выключил двигатель. Я не сказал ни слова. Помахал ему рукой, но молча. И продолжал насвистывать.
Он вылез из кабины и подошел к костру.
— Привет, Ричард.
— Ты опаздываешь, — сказал я. — Оладья уже почти сгорела.
— Прости, пожалуйста.
Я вручил ему стаканчик воды из ручья и жестяную тарелочку с половинкой оладьи и куском маргарина.
— Ну как там все закончилось? — спросил я.
— Все отлично, — сказал он с мимолетной улыбкой. — Едва унес ноги.
— Я уж начал в этом сомневаться.
Некоторое время он молча жевал оладью.
— Ты знаешь, — сказал он наконец, обдумывая поглощаемое, — это просто отрава.
— А никто и не говорит, что ты обязан есть мои оладьи, — сказал я сердито. — Почему это все так ненавидят мои оладьи? Никто не любит мои оладьи! Почему это так, Небесный Учитель?
— Дело в том, — сказал он, усмехнувшись, — и я сейчас говорю от имени Бога, что ты веришь в то, что они хороши, и поэтому на твой вкус они хороши. Попробуй свою оладью без глубокой веры в то, что ты веришь, и ты почувствуешь, что это нечто… вроде пожарища… после наводнения… на мельнице, тебе так не кажется? Кстати, ты, конечно же, специально положил в оладью траву?
— Прости. Она, видно, упала с моего рукава. Но тебе не кажется, что сама по себе оладья, нет, конечно же, не трава, или не этот немного подгоревший кусочек, нет, сама оладья по себе, тебе не кажется…
— Ужасна, — сказал он, возвращая мне всю свою половину оладьи, одного укуса ему оказалось вполне достаточно. — Я скорее умру от голода. Персики еще остались?
— В коробке.
Как же он нашел меня на этом поле? Сыскать десятиметровый самолет, затерянный в десятках тысяч квадратных километров полей, вовсе не просто, особенно если при этом лететь против солнца.
Но я дал себе слово не спрашивать. Если он захочет, сам мне скажет.
— Как же ты нашел меня? — спросил я. — Я ведь мог приземлиться где угодно.
Он открыл банку с персиками и ел их с ножа… довольно сложное занятие.
— Все подобное взаимопритягивается, — пробормотал он, уронив ломтик персика.
— Что?
— Космический Закон.
— А-а.
Я доел оладью и почистил сковородку песком из ручья. Конечно же, оладья удалась просто на славу.
— Может объяснишь? Как это получается, что я подобен вашей высокочтимой персоне? Или под словом «подобное» ты имел в виду, что наши самолеты похожи, да?
— Мы, чудотворцы, должны держаться вместе, — сказал он. В его устах это прозвучало очень мягко, но мне почему-то стало не по себе.
— А… Дон. Ты сейчас сказал… Может, ты уточнишь, что ты имел в виду — «мы, чудотворцы»?
— Судя по положению гаечного ключа «на 16» в ящике, я могу сказать, что сегодня утром ты баловался левитацией. Или я ошибаюсь?
— Да ничем я не баловался! Я проснулся… эта штука разбудила меня, сама!
— Ну да, сама, — он смеялся надо мной.
— Да, сама!
— Ричард, да ты разбираешься в механике чудес столь же основательно, как и в приготовлении оладий!
Тут я промолчал, просто сел на одеяло и замер. Если он собирался что-нибудь сказать, он сам скажет в свое время.
— Некоторые из нас начинают учиться таким вещам подсознательно. Наш бодрствующий ум не может их принять, поэтому мы творим чудеса во сне. — Он посмотрел на небо, на первые облака. — Потерпи, Ричард. Мы все на пути к новым знаниям. Теперь они придут к тебе намного быстрее, и оглянуться не успеешь, как станешь старым мудрым духовным маэстро.
— Что значит «не успеешь оглянуться»? Я не хочу знать всего этого. Я не хочу ничего знать.
— Ты не хочешь ничего знать?
— Нет, я хочу знать, почему существует мир, и что он из себя представляет, и зачем я живу в нем, и куда я денусь потом… я хочу это знать. И научиться летать без самолета — вот моя мечта.
— Жаль.
— Что жаль?
— Так не получится. Если ты узнаешь, что представляет из себя этот мир, как он устроен, ты чисто автоматически начнешь творить чудеса, то есть то, что другие назовут чудесами. Конечно же в этом нет ничего волшебного. Узнай то, что знает фокусник — и чуда больше нет. — Он оторвался от созерцания неба. — Ты такой же, как и все. Ты уже все это знаешь, только пока не отдаешь себе в этом отчета.
— Что-то я не припомню, — сказал я. — Что-то я не припомню, чтобы ты спрашивал меня, хочу ли я научиться этому, тому самому, из-за чего на твою голову свалились все эти толпы и несчастья. Похоже, что я об этом позабыл.
И как только я это произнес, я почувствовал — сейчас он скажет, что я вспомню об этом позже, и что он будет прав. Он вытянулся на траве, положив под голову мешок с остатками