§3. Разграничение соматологии и психологии.
Проведенное нами здесь разделение под названием «Соматология» является совершенно естественным; оно охватывает класс исследований столь радикально, насколько это вообще мыслимо для науки, а именно – посредством основной формы опыта и предметности опыта. Тем не менее понятно, что самостоятельная, подлинная соматология никогда не формировалась, так же как понятно и то, что идея такой науки (сколь важной она ни была бы по причинам, связанным с теорией науки) никогда не возникала. Ее возникновение предполагает чистое отделение ощущения от ткани аппрегенции, в которую оно вплетено, то есть предполагает необычные феноменологические анализы, а также предполагает отвлечение взгляда от того, что дано в полных аппрегенциях и что определяет наши естественные направления внимания. Мы воспринимаем живой организм, но вместе с ним также и вещи, которые воспринимаются «посредством» живого организма в модусах их явленности в каждом случае, и наряду с этим мы также осознаем себя как людей и как Эго, которые воспринимают такие вещи посредством живого организма. Живой организм, схваченный как живой организм, имеет свой локализационный слой тактильных ощущений, но мы касаемся этой вещи здесь, мы «ощущаем» контакт нашей одежды и т. д. Отсюда двусмысленность «ощущать». Живой организм ощущает, и это касается локализованного. Через него мы «ощущаем» вещи; здесь «ощущение» – это восприятие пространственных вещей, и это мы, воспринимая, направляем наш интеллектуальный взгляд на вещь, и этот живой организм – наш живой организм.
Но если мы феноменологически анализируем взаимосвязи аппрегенций, то становится очевидной стратификация аппрегенций, которую мы подробно описали. И независимо от того, правильно ли она рефлексивно распознана или нет, она господствует над теоретическим опытом и проблемами, которые должны быть поставлены на его основе, в той мере, в какой они правильно поставлены и успешно разработаны, как это бывает во всех подлинных теориях и подлинных науках. И к ним, конечно, относятся зоология и особенно физиология, а с другой стороны – психология, при условии, что все это понимается в своих собственных границах. Ибо с обеих сторон – и именно в сфере специфически соматологического, что здесь обсуждается – не отсутствуют большие массивы неправильно поставленных проблем, а вместе с ними и теории соответствующей ценности (например, весь комплекс проблем и теорий, поставленных под рубрикой «психологическое происхождение представлений о пространстве, времени, физической вещи», полон бессмыслицы, особенно в отношении того, что должно было бы быть включено в соматологическую сферу). С другой стороны, аппрегенциональный слой, в котором конституируются чувствительности живого организма, а следовательно, и он сам, показал себя нам как тесно сплавленный с теми слоями, которые конститутивны для психики и психического Эго, и действительно настолько тесно, что аппрегенция психики неизбежно должна включать в себя состояния ощущений живого организма. Конечно, с точки зрения чистого сознания ощущения являются незаменимым материальным основанием для всех основных видов ноэз; и если сознание, которое мы называем опытом физической вещи или даже опытом живого организма, по существу содержит в своей конкретной единственности ощущения как материалы аппрегенции (в «Логических исследованиях» я использовал неверно понятое выражение «репрезентативные содержания»), как каждое сознание входит в аппрегенцию психики и становится реальным состоянием психики и психического Эго, с отношением к реальным обстоятельствам – если это так, то очевидно, что те же самые ощущения, которые функционируют в реализующей аппрегенции материального восприятия как презентативные содержания для материальных характеристик, получают локализацию как состояния ощущений и заставляют специфическую органическую живость появляться в новой реализующей аппрегенции, которую мы называем опытом живого организма; и в-третьих, наконец, они являются компонентами психического под рубрикой состояний восприятия Эго (материального восприятия и, равным образом, опыта живого организма) и, следовательно, принадлежат психике (то есть совокупностям состояний психики) и соответственно жизни Эго. Все это можно увидеть, можно привести к ясной данности для себя; и тот, кто следил за нашими изложениями, видел это вместе с нами. Поэтому не случайно, а скорее понятно по существенным основаниям, если психология, понимаемая как наука о психике, также имеет дело со всеми ощущениями. Вопрос о том, как она имеет с ними дело или должна иметь с ними дело – это может быть взято только из смысла, присущего «психологическому опыту», из психически-реального, которое конституируется в этой новой основной форме опыта. Мы должны исследовать этот опыт, чтобы увидеть, как психическое дается всякий раз, когда интенция этого рода опыта, однозначно находящая исполнение, осуществляет себя – и это не фактически, а по существу. И то же самое относится к общему вопросу о том, с чем она вообще имеет дело, что принадлежит ей и в каком смысле, и какие принципы метода смысл этого «что» предписывает ей.
Другие могут думать иначе и утверждать, что для понимания сущности психологии и её метода необходимо обращаться в психологические институты и опрашивать специалистов, – как, впрочем, и в других науках широко распространено убеждение, что только профессионал – математик, естествоиспытатель и т. д. – может дать сведения о сущности, целях и методах математики, естествознания и прочих дисциплин. Я не стану спорить с теми, кто так судит, ибо они ещё не дошли до понимания того, чем по своей сути должна заниматься философия в отличие от нефлософских наук. Но тот, кто это понял, знает, что методологическая техника – это не дело философа, а дело догматического исследователя, догматической науки; напротив, сущностная основа, идея каждой науки категориального типа и идея её метода как «смысла» всякой науки предшествует самой науке и может – и должна – быть установлена из самой сущности идеи её предметности, определяющей её догматику, то есть может быть установлена априори.
Чтобы постичь «сущность» числа, прояснить основное понятие арифметики и понять фундаментальные источники её методологии, нам не помогут ни теория интегральных уравнений, ни размышления о таких теориях; для этого даже не нужно знать таблицу умножения. Научное прояснение или определение сущности психического, а тем самым возможных целей и методов (в их фундаментальной универсальности) – это не дело психолога-техника, а дело философа. Это относится ко всем категориям бытия, которые коррелятивно восходят к категориальным базовым формам сознания. Утверждения вроде того, что вся научная методология едина; что, следовательно, философия должна следовать методологическому образцу точных наук, например, математики или естествознания; что философия, очевидно, должна опираться на специальные науки, чтобы перерабатывать их результаты – подобные утверждения повторялись так часто, что вместе со всеми сопровождающими их разъяснениями стали совершенно тривиальными. Зерно истины, содержащееся в них, от этого не увеличилось; зато вред, причиняемый гораздо большей долей лжи в этих искажённых утверждениях, стал огромным. Он грозит поглотить немецкую философию.
Я считаю оправданным, что догматики не прислушиваются к философам, если они просто хотят быть специалистами в своих областях, а не философами, оставаясь при этом, несомненно, уверенными в своём догматическом прогрессе. Но если они хотят быть философами и считают философию своего рода продолжением догматической науки, то они подобны людям, которые воображают, что с достаточным прогрессом в физике и химии человечество продвинется настолько, что с помощью средств à la Эрлих-Хата сможет излечивать не только физический, но и моральный сифилис.
Что касается ощущений, то ответ очевиден: если, согласно способу их данности, в соматологии они являются проявлениями чувствительности одушевлённого организма, и если, следовательно, задача теоретической мысли в этой науке – исследовать причинные связи, относящиеся к этой чувствительности, то психология, следуя смыслу своего опыта, должна исследовать именно те причинные связи, которые принадлежат её единству опыта – психике, и направлять на ощущения тот реально-причинный интерес, который соответствует их месту в психическом контексте. Всю желаемую ясность мы обретаем, если сразу перейдём к общему рассмотрению. Если психика – это реальность, которая имеет свои комплексы состояний под рубрикой сознания, то, согласно ранее установленному, это сознание – будь то через самовосприятие или через интерпретирующее восприятие – дано как нечто, принадлежащее одушевлённому организму. То есть в основе лежит объективация одушевлённого организма, причём таким образом, что одушевлённый организм занимает положение реальности, фундирующей психику. В целом, человек дан как реальность, включающая в себя материальную одушевлённую вещь, которая становится полным человеком благодаря психическому слою, переплетённому с чувствующим слоем. Мы имеем смешение трёх реальностей, каждая последующая в ряду включает в себя предыдущую благодаря тому, что просто добавляет новый слой. Ощущение стоит, так сказать, на границе между вторым и третьим уровнями. На втором уровне оно – проявление чувствительности одушевлённого организма. С другой стороны, на третьем уровне оно является материальным основанием для перцептивных аппрегензий, например, для материального восприятия, в этом случае выполняя двойные аппрегентные функции, о которых говорилось выше: как кинестетическое – в функции мотивирующего, как презентирующее ощущение – в функции мотивированного, представляя при определённых условиях нечто из содержания состояний материального объекта (например, цвет, гладкость и т. д.). Все эти аппрегензии теперь вовлекаются в высшее, специфически эгологическое сознание. Но независимо от того, направлен ли на них взгляд Эго из этого слоя, совершает ли Эго в них спонтанные эгологические акты или нет, они в любом случае (как и спонтанные акты) не являются просто событиями чистого сознания. Скорее, они сами подвергаются своей аппрегензии, а именно – аппрегензии как психические состояния. Человек или животное – это не просто одушевлённый организм, с состояниями ощущений которого каким-то образом связано сознание; напротив, человек обладает собственным специфическим психическим характером, благодаря которому он так вбирает в своё сознание ощущения, которые чувствует через свою одушевлённую органичность, так аппрегенирует их, относится – теоретически познавая, размышляя, оценивая, действуя – к тому, что в них является, что игра его репродукций протекает именно в таких констелляциях и связывает с собой процесс оригинарных впечатлений (чувственных и нечувственных) и т. д.
Если мы теперь сравним способ, каким ощущение функционирует в соматическом опыте, с одной стороны, и в психологическом опыте – с другой, или то, что даётся вместе с ощущением, перед нами встаёт резкое различие. В двух случаях ощущение аппрегенируется принципиально по-разному, и поэтому в них даётся нечто разное: с одной стороны – чувствительность одушевлённого организма или чувствование как поведение одушевлённого организма; с другой стороны – чувствование, как то, что сообщает нечто об органическом, не имеет ничего общего с переживанием психического состояния; эта соматическая аппрегензия не является, скажем, составной частью аппрегензии психического состояния или, точнее, состояния восприятия физической вещи, в котором ощущение функционирует как презентирующее, или рецептивной аппрегензии живописного изображения (нарисованной «картины») и тому подобного. Ничто из этого никоим образом не меняет того обстоятельства, что аппрегензия психики вообще фундирована в аппрегензии одушевлённого организма. Обе аппрегензии переплетаются друг с другом через двойную функцию ощущения, которая является не только фактически двойной, но и по своей сущностной природе двойственной; и хотя они переплетены, ни одна не входит в другую. Это относится ко всем ощущениям. Это относится и к чувственным чувствам, фундированным в первичных ощущениях, которые, с одной стороны, соматологически проявляют чувственную чувствительность одушевлённого организма, а с другой – входят в эмоциональные функции, не привнося в них никаких соматических аппрегензий.
С этим связано то, что вопрос о способе исследования ощущения, в частности, о причинном исследовании ощущения, решается для соматологии и психологии совершенно по-разному. Рассматриваемое психически, ощущение – это лишь материал для аппрегензий (объективаций в определённом, строго ограниченном смысле), причём мы не забываем о фоновых аппрегензиях, благодаря которым заметная аппрегензия переднего плана (возможно, проходящая через первичное внимание или вторичное замечание) необходимо делает объектом сознания нечто, имеющее окружение, нечто, «выступающее» из своего окружения. Психологическая причинность – это причинность, относящаяся к специфически психическим состояниям. С психологической точки зрения материал просто есть; он функционирует: это и есть специфически психическое. Особый причинный интерес к нему возникает на психологическом уровне. Когда мы спрашиваем о причинности материала, мы меняем установку и занимаемся соматологией. Нет других причинных вопросов, которые можно было бы направить на ощущение, кроме соматологических. Если мы теперь рассмотрим сферу специфически психической причинности, прежде всего следует сказать:
В смысле аппрегензии психики, или аппрегензии человека, заложено, что человек в отношении своих соматических и психических состояний зависит от материальной одушевлённо-организменной вещи не только в силу того, что это её ощущения, но и в отношении специфически психического. Мера этой зависимости определяется, как и в случае любой опытной аппрегензии, продолжающимся процессом фактически происходящего опыта, который точнее определяет то, что оставляет открытым форма аппрегентного смысла, то, что она подразумевает в себе как определимость. Таким образом, ход сенсорных репродукций и, следовательно, ход репродукций вообще, а также весь способ и ритм аппрегентной жизни и далее интеллектуальной и эмоциональной жизни, зависящей от него, оказываются зависимыми от физической организации одушевлённого организма.
Что касается вида причинной зависимости, то реальность психического поначалу кажется ведущей себя вполне аналогично реальности организменного. Но очень скоро обнаруживаются сущностные различия. В основе структуры фундированной реальности, которую мы называем одушевлённым существом, лежит материал одушевлённого организма, и ему принадлежит замкнутый причинный nexus, находящий своё место в материальной природе. Однако дело не ограничивается материальной причинностью физического одушевлённого организма, в которой он доказывает себя как материальная субстанция. Скорее, если физический одушевлённый организм при определённом переплетении причинных обстоятельств принимает принадлежащее ему материальное состояние, то в принадлежащем ему как одушевлённому организму соматическом слое ощущений происходит определённое сопутствующее изменение чувствования. Это изменение, в свою очередь, не оказывает обратного воздействия на природный слой. Ощущения кажутся, подобно своего рода тени (как эпифеномены), следующими за определёнными материальными состояниями одушевлённого организма. То же самое было бы и с психическим слоем, если бы и он, подобно соматическому слою чувствований, мог рассматриваться как однозначная функциональная последовательность организменных состояний. Психология, или антропология и зоология, были бы тогда, по сути, соматологическими науками более высокого уровня. Естественно, вся спонтанность, например, психическая спонтанность, проявляющаяся в свободном движении одушевлённого организма, была бы тогда лишь «эпифеноменом», и то, что в свободном движении мы называем «волением», а в отношении психического Эго – эгологическим актом, всё это было бы чистой последовательностью определённых организменных потоков, а само движение – процессом, происходящим чисто в сфере материальной причинности. Однако при ближайшем рассмотрении мы обнаружили в психической реальности, ввиду её зависимости от одушевлённого организма и от материи, нечто сущностно иное по сравнению со всякой иной зависимостью, даже той, что свойственна одушевлённому организму: а именно, принципиальную невозможность неизменного пребывания психики и, в единстве с этим, принципиальную невозможность возвращения в то же самое состояние. Уже в этом проявляется абсурдность психофизического параллелизма. Если бы психика зависела от физического одушевлённого организма так же, как чувственность, то в принципе было бы возможно, чтобы психика старого человека развивалась обратно до психики ребёнка – того же самого ребёнка с тождественными состояниями, который стал старым человеком. Но это принципиально исключено собственным специфическим характером психики, её необходимо развивающимся характером.
Во всём этом следует иметь в виду следующее: односторонняя и однородная зависимость, которую события чувственных полей имеют от материальности одушевлённого организма (его определённой материальной конституции в каждый данный момент), не отменяет того факта, что соматической апперцепцией, или опытом, конституируется новая предметность с новым слоем. Новый слой не устраняется, а предполагается в исследовании физико-соматических причинных отношений. И в этом случае одушевлённая физис и одушевлённый организм стоят в причинных отношениях, две реальности, из которых одна фундирована в другой; и, как с причинными отношениями реальностей вообще, так и здесь, возникновение состояний одной реальности причинно зависимо (следствие) от возникновения соответствующих состояний другой реальности при соответствующих обстоятельствах. Однако отношение к обстоятельствам здесь означает только материальные обстоятельства; то есть односторонность состоит именно в том, что фундированная реальность не привносит с собой собственных обстоятельств, то есть не имеет собственных причинностей наряду с теми, что принадлежат фундирующему. Это было бы так же и с апперцепцией психики, даже если бы психика была в этом смысле высшим придатком одушевлённого организма.
Бесспорно, что зависимости, относящиеся к психическому, переходят в физически-организменное. Насколько далеко они фактически простираются – это вопрос, который должна решить психофизиологическая эмпирическая наука. Насколько далеко они могут простираться, то есть насколько вопросы о «физиологических коррелятах» и соответствующие гипотетические конструкции могут быть осмысленными и направляющими для процесса реального исследования – это вопрос феноменологического исследования сущностей. Оно предписывает границы психофизическим исследованиям, столь же абсолютно фиксированные, как те, которые геометрия предписывает геодезическим исследованиям. Но об этом ещё будет сказано, когда мы рассмотрим идею рациональной психологии.
Наше исследование продвинулось теперь до того пункта, где возникает идея психологии как науки, направленной на психическую реальность и которую необходимо отличать от соматологии, а именно – как от физической соматологии (которая находит своё место в общей науке о материальной природе), так и от эстезиологической, и, с другой стороны, связана с ней, в точности соответствуя фундированию реальностей. Если психика – не самостоятельная реальность, а лишь слой реальности над телом, то она не может обосновать никакой самостоятельной науки. Физическое естествознание – самостоятельная наука и относительно самостоятельна в своих дисциплинах, как и физическая соматология; соматология – самостоятельная наука, но соматологическая эстезиология не самостоятельна, тогда как антропология (или зоология в полном понимании) снова самостоятельна. Но это не мешает тому, чтобы выдающийся исследовательский интерес был направлен на психику и вопросы реальности, к ней относящиеся, а значит, и вопросы причинности. В этом случае, однако, как и во всех науках о реальности, своеобразие предмета заключается именно в том, о какой реальности идёт речь, то есть о психике или о человеке в отношении его психики; а психика – не «пучок» сознательных процессов, а реальное единство, в них проявляющееся. Можно хранить полное молчание о психике, можно презрительно называть её façon de parler: она всё равно остаётся главным в аппрегензии и, с принадлежащими к ней коррелятивными представлениями, определяющим в исследовании. Но лучше говорить правильно и не интерпретировать в ничто то, что, если мы хотим мыслить правильно, должно оставаться живым.
Наши рассмотрения до этого момента кажутся неполными в той мере, в какой они не учитывали специально чистое и психическое Эго; то есть не рассматривали ближе способ, каким оно определяет задачу психологии и контекст причинного исследования. В этом отношении, однако, сразу же следует видеть, что исследование психически аппрегенирующего Эго – это лишь один уровень общего исследования психики. Как Эго проявляет себя как чистое Эго – это относится к психологической сфере, поскольку последняя исследует явление актов в контексте природы. Как Эго, как эмпирическое Эго, развивает себя, преобразует себя, всегда приобретает в этом новые диспозиции – это лишь конкретизация вопроса о том, как психика вообще развивает себя, преобразует себя и т. д. Не всё психическое является чем-то специфически эгологическим. Ассоциации образуются, участвует в этом Эго или нет. Вопрос о том, принадлежат ли и в какой мере собственные идиопсихические регуляции к Эго и его актам – это дело специальных психологических исследований; в любом случае, психическое Эго определяется всем психическим контекстом, даже если оно подчиняется правилам, которые, выходя за пределы его собственной сферы, общепсихически значимы. Здесь нам не нужно дольше задерживаться.
Трудные моменты и их разбор.
1. Двойственность ощущений
«Тело ощущает, и это касается локализованного. Через него мы «ощущаем» вещи; здесь «ощущение» – это восприятие пространственных объектов, и это мы, воспринимая, направляем наш интеллектуальный взгляд на вещь, и это тело – наше тело.»
Объяснение:
– Ощущения имеют двойную функцию:
1. Соматическая – как локализованные в теле (например, тактильные ощущения).
2. Перцептивная – как материал для восприятия внешнего мира (например, ощущение прикосновения к столу).
– Это напоминает различение у Локка между первичными (объективными) и вторичными (субъективными) качествами, но Гуссерль углубляет анализ, показывая, как ощущения встроены в структуру сознания.
2. Связь соматологии и психологии.
«Психика – это реальность, которая имеет свои состояния под рубрикой сознания… она дана как нечто, принадлежащее живому организму.»
Объяснение:
– Психика основана на теле, но не сводится к нему.
– Гуссерль критикует психологический параллелизм (идею, что психические и физические процессы строго соответствуют друг другу, как у Спинозы или Лейбница), поскольку психика обладает собственной динамикой развития, исключающей полную редукцию к физиологии.
Сравнение с другими философами:
– Декарт разделял тело и душу, но не объяснял их взаимодействие.
– Кант рассматривал психику как часть феноменального мира, подчинённую причинности, но Гуссерль идёт дальше, исследуя как именно сознание конституирует свою реальность.
3. Критика натуралистического подхода в психологии.
«Если бы кто-то думал иначе и утверждал, что нужно идти в психологические институты и опрашивать экспертов, чтобы узнать сущность психологии… то он не понимает, о чём вообще философия.»
Объяснение:
– Гуссерль выступает против сциентизма (веры в то, что только естественные науки дают истинное знание).
– Он утверждает, что сущность психологии нельзя вывести из эмпирических исследований – её нужно понять через феноменологический анализ сознания.
– Это перекликается с Гуссерлевой критикой психологизма в «Логических исследованиях», где он отвергает попытки свести логику к психологии.
4. Психофизическая проблема и эпифеноменализм.
«Если бы психика была зависима от организма так же, как чувственность, то в принципе было бы возможно возвращение психики старика к психике ребёнка. Но это исключено самой сущностью психики.»
Объяснение:
– Гуссерль отвергает эпифеноменализм (точку зрения, что сознание – побочный продукт физиологических процессов, как у Т. Гексли).
– Психика обладает историчностью (как у Гегеля или Дильтея), она не может «откатиться» назад, поскольку её состояния необратимы.
Выводы и значение текста.
1. Соматология (наука о теле) и психология (наука о психике) должны различаться, но их связь необходимо понимать через феноменологический анализ.
2. Ощущения играют двойную роль: они принадлежат и телу, и сознанию, но не сводятся друг к другу.
3. Психология не может быть чисто естественной наукой, поскольку её предмет – сознание – требует особого, феноменологического метода.
4. Критика психофизического параллелизма: психика не может быть полностью объяснена через физиологию, так как обладает собственной темпоральностью и развитием.
Важно: Этот параграф важен для понимания феноменологического подхода Гуссерля и его влияния на последующую философию (например, Мерло-Понти, который развил идеи телесности).